Последняя битва
Шрифт:
Сказителя он тоже припоминал частенько, особенно последнюю встречу на пиру. И его тревожные слова.
– Не люби… – пролепетал себе под нос херсир.
Все это казалось нелепо, противоречиво… Да и что тут думать? Любовь…
…Из похода на меря его доставили в борг в бреду и горячке. Рана загноилась. Зашили криво-косо… Херсир всю дорогу метался на санях под толстыми шкурами. Иногда орал на непонятном языке, и викинги косились на походного вождя с опаской. Стали даже шептаться, что Один призывает храброго воина к себе. Два раза ему клали в ладонь меч… но он не умер. Уже в Альдегьюборге он пришел в себя и потребовал – баню! Олаф вместе с сыновьями пропарил товарища, и тут Сигурд принялся настаивать:
– Режьте жилы! Чего смотрите? Надо шить заново…
Осторожно раскрыли рану, тщательно убрали гной.
– Мочу давайте! Лучше ребенка…
Он не придумал ничего иного.
– У стряпухи дитё есть, – сообразил Трюггви, – говорят, от нашего Ульфа…
– Брешут, – отмахнулся Олаф.
Товарищи изловчились и раздобыли мочу младенца. Дезинфекция прошла обильно и весьма успешно, после чего Олаф долго и старательно зашивал рану. Швы толстым слоем покрыли барсучьим жиром.
– До свадьбы заживет, – утирая пот со лба, изрек Олаф.
«Ну вот, – подумал Сигурд, – и этот туда же…»
Хворь отступала нехотя, язвы заживали долго. Швы, сделанные Олафом, слава богам, прижились и эта рана потихоньку-полегоньку давала жить. А вот два укола тонким шилом – напротив. И ведь плевое дело – укол. Две маленькие дырочки в мясе, ан нет. Зудят и зудят.
Месяц ушел у херсира на лечение и реабилитацию. Попустил он и проводы зимы, и пиры, и даже девок пропустил. А то, что девки были, Сигурд и слышал, и видел. Но все объяснил Олаф. Девки были местные – чудинские, из соседних родов, что дружбу вели с Атли. Завезли, стало быть, девок, как товар.
– А что княгиня с княжной? – спросил херсир.
Он как-то поначалу и забыл про них.
– А что им будет. Живут, – ответил Олаф, но херсир уловил в его голосе что-то…
– Живут?
– Хорошо живут… у ярла.
– Ага… – Сигурд сел на лавку.
– Мы тебя когда везли, – Олаф сделал многозначительную паузу, – ты имя ее повторял.
– Кого?
– Вторуши.
– Да иди ты…
И викинг тогда ушел, а Сигурд думал – и с чего бы ему имя княгини повторять. Вторуша… хм… забавное славянское имя – стало быть, вторая по рождению.
Вот оно и лето. Хотя тепло стало уже в конце мая. Волхов вскрылся поздно, и только к середине все того же мая вешняя вода спала.
Херсир чувствовал себя превосходно. Тело затянуло раны, и молодой организм набрал прежнюю силу. Ярл, вызвав к себе Сигурда, был многословен и щедр не в меру. Новый шерстяной плащ, ремень с серебряными накладками и три отменных куньих шкурки перекочевали в закрома победителя мерянского князя Нимоякке. И еще… Атли выстроил во внутреннем дворе борга всю дружину и торжественно провозгласил, что, мол, отныне Сигурд больше не херсир, а хёвдинг.
– Слава хёвдингу! – в тот день дружина порвала глотки от частых криков и упилась на пиру.
Жить бы да радоваться! Вторуша… Сигурд опять поймал себя за язык. Особенно после бани, когда, испив холодного пива, он сидел на лавке и нежился на солнце. Вторуша…
– Вот привязалась, – Сигурд отпил из кружки.
Второй или третий раз накатывала эта сентиментальность. Он не часто, но видел княгиню, вместе с дочерью прогуливавшуюся у западной стены. А он стоял и смотрел. Что в ней было такого? Хёвдинг не знал. И пуще того, стала ему зеленоглазая княгиня сниться. И так снилась, и так снилась.… А еще смех этот дурацкий все время доносился откуда-то. Или не смех то был, а крик. И не властен был Сигурд в своем сне… Вторуша… А один раз она приснилась ему рядом с кикиморой. Вот тут-то и не стерпел хёвдинг.
Однажды вечером он набрался смелости и пошел в терем. Он уже знал, в какой его части жила Вторуша с дочерью. При них почти неотлучно находилась старая бабка. И бабку эту он знал. Потеря – так ее звали – Сигурд не раз, до этого, видел ее в борге.
Сигурд стукнул кулаком в дверь и, досчитав до пяти, вошел. Княгиня сидела на ложе, перебирала какие-то тряпки, девчушка играла с тряпичной куклой, а Потеря протирала стол. Три глиняных светильника давали много света.
– Пойди-ка, бабка, погуляй с Милавой. Щенков ей покажи. У конюшни сука наша вывела их с лежки. Пойдите, гляньте.
– Ярл не велел… Изменил!!!!
– Иди, старая, говорю… мне с княгиней поговорить надо.
– Атли мне…
Хёвдинг подошел ближе, в упор глянул в бесцветные глаза Потери.
– Пойдите, гляньте щеней.
Милава услышав грозные речи викинга, выронила куклу и уставилась на дядю.
– Ступайте, – спокойным голосом изрекла княгиня. – Милавушка, сходи с бабушкой на двор, там щеночки…
– Малые?
– Малые, – кивнула Вторуша. – Поди.
– Ой, – обрадовалось девчушка, – бабушка Потерюшка, побежали…
Милаву споро одели, и бабка, что-то ворча себе под нос, вывела княжну на вечернюю прогулку.
– Зачем пришел? – строго спросила княгиня.
Сигурд бесцеремонно разглядывал княгиню. Она сидела, сложив руки на коленях, с прямой спиной и аккуратно забранными волосами. Длинные ресницы медленно, словно нарочно, игриво прикрыли ее зеленые глаза. Прикрыли… открыли…
– Ярл захаживает?
– Проверяет. Мы его яшники.
– Я не о том, – отмахнулся хёвдинг и сел на край ложа.
– Не пойму я…
– Ходит или нет?
– Ты, верно, сдурел.
– Ты сама сказала – вы его яшники, – Сигурд вздохнул.
– Твоими трудами.
– Моими. Так ходит или нет?
– Зачем тебе мои муки, воин?
– Меня Сигурдом зовут…
– Я знаю… это ты убил моего мужа.
– Это был честный поединок.