Чтение онлайн

– За что убили моего отца? – спросил тогда Осборн.

– Fur «Ubermorgen», – ответил фон Хольден. – За «Послезавтра»!

Берлин, 17 октября, понедельник

Вера была одна на заднем сиденье такси. Оно повернуло с аллеи Клэй на Мессель-штрассе и углубилось в Далем – один из самых красивых районов Берлина. Второй день лил холодный дождь, повергая горожан в уныние. Утром портье отеля «Кемпински» вручил ей алую розу и запечатанный конверт. К конверту была приложена наскоро нацарапанная записка, в которой Веру просили отнести это письмо в больницу Осборну. Внизу стояла подпись: «Маквей».

Из-за ремонта основной дороги таксист повел машину в объезд, мимо развалин Шарлоттенбургского дворца. Рабочие под проливным дождем разбирали остатки здания; бульдозеры расчищали внутренние дворики и собирали обгоревшие обломки; грузовики вывозили их. Первые полосы газет всего мира сообщали о трагедии Шарлоттенбурга. В Берлине развевались приспущенные флаги. Государство взяло на себя организацию похорон. Ждали прибытия двух бывших президентов Соединенных Штатов, президента Франции и премьер-министра Великобритании.

– Он уже горел. В тысяча семьсот сорок шестом году, – с гордостью в голосе сказал Вере таксист. – Тогда его восстановили. Восстановим и сейчас!

Такси повернуло на Кайзер-Фридрих-штрассе и снова въехало в Далем. Вера закрыла глаза.

Она спустилась с гор вместе с Осборном и оставалась с ним, пока ей разрешали. Потом ее проводили в Цюрих и сказали, что Осборна доставят в берлинскую больницу. Сейчас она ехала к нему. Все произошло невероятно быстро. Смешались все чувства и воспоминания – прекрасные, ужасные, мучительные. Любовь и смерть шли рука об руку. Вере казалось, что она пережила войну.

И почти все случившееся было так или иначе связано с Маквеем. С одной стороны, он вел себя как добрый и ревностный дедушка, заботившийся о правах и достоинстве каждого человека. С другой – он отчасти походил на Паттона. [48] Эгоистичный, непримиримый, безжалостный, даже жестокий. Готовый заплатить за истину любую цену.

Такси остановилось у подъезда, и Вера вошла в больницу. В маленьком вестибюле было тепло. Называя регистратору свое имя, она с удивлением заметила, что за ней следит полицейский. Он улыбнулся ей и вызвал лифт.

У выхода из лифта на втором этаже стоял еще один полицейский, и у дверей палаты Осборна дежурил инспектор в гражданской одежде. Он поздоровался с Верой, назвав ее по имени.

– Ему что, угрожает опасность? – спросила Вера, обеспокоенная таким чрезмерным вниманием полиции.

– Это только мера предосторожности.

– Понимаю. – Вера повернулась к палате.

В этой палате лежал человек, которого она едва знала, но любила так, словно они прожили вместе столетия. То короткое время, что они провели вместе, было не сравнимо ни с чем. Он был дорог ей, как никто другой. Когда они впервые увидели друг друга, им сразу же показалось, что они никогда не расстанутся. И тогда, в горах, это чувство вернулось.

Вдруг Вера испугалась: уж не придумала ли она все это? А что, если там, за дверью, не тот Пол Осборн, которого она знает и любит, а чужой человек?..

– Почему вы не заходите? – улыбнулся инспектор и распахнул дверь.

Осборн лежал в кровати; его левая нога была на вытяжении. На нем была футболка с надписью «Лос-Анджелес Кингз» и ярко-красные спортивные трусы. Когда Вера увидела его, все страхи исчезли, и она рассмеялась.

– Что тут, спрашивается, смешного? – возмутился Осборн.

– Не знаю… – Вера давилась смехом. – Не знаю, просто…

Инспектор закрыл дверь снаружи; Вера подошла к кровати, и Осборн обнял ее. И все, что произошло с ними – на Юнгфрау, в Париже, в Лондоне, в Женеве, – нахлынуло вновь.

За окном шел дождь, в Берлине было пасмурно и хмуро. Но для Осборна и Веры это не имело никакого значения.

Лос-Анджелес

Пол Осборн сидел в поросшем травой внутреннем дворике своего дома в Пасифик-Палисейдс и смотрел на изогнувшуюся подковой цепочку огней бухты Санта-Моника. Было десять часов вечера, двадцать пять градусов тепла, а до Рождества оставалась неделя.

То, что случилось на Юнгфрау, казалось сложным, запутанным и необъяснимым. Более всего Осборна волновали самые последние мгновения: он не только не знал точно, что тогда произошло, но и сомневался в том, произошло ли что-либо вообще.

Как врач он понимал, что перенес тяжелую физическую и психическую травму. Она прошла через всю его жизнь начиная с раннего детства и кончая самыми бурными днями в Германии и Швейцарии. Но только на Юнгфрау грань между реальностью и галлюцинацией полностью стерлась. Ночь, снег, страх, усталость; кошмар снежной лавины; уверенность в неминуемой смерти от рук фон Хольдена; невыносимая боль в сломанной ноге… Что из этого было на самом деле, а что – плод воображения? И стоит ли думать об этом теперь, когда он дома и уже выздоравливает?

Осборн сделал глоток чая со льдом и снова взглянул на бухту. В Париже семь утра. Через час Вера сядет в поезд и поедет в Кале встречать свою бабушку. Затем они отправятся в Дувр, а оттуда по железной дороге – в Лондон; следующим утром, в одиннадцать, вылетят из аэропорта Хитроу в Лос-Анджелес. Вера была в Соединенных Штатах только один раз с Франсуа Кристианом. Ее бабушка не была в Америке никогда. Осборн не представлял себе, как воспримет старая француженка Рождество в Лос-Анджелесе – блеск елочных украшений под палящим солнцем, – но не сомневался, что она не скроет своих чувств, особенно по отношению к нему.

Его очень волновал приезд Веры. Если она решит остаться и работать врачом в Штатах, ей придется сдать определенный экзамен, принятый здесь для иностранных врачей. Кое-что ей надо будет повторить, остальное она постигнет в скучной интернатуре. Едва ли Вере предстоят особые трудности – ведь во Франции она уже работала врачом. Проблема в том, что он просил Веру стать его женой, переехать в Калифорнию и жить вместе с ним – долго и счастливо.

Когда он сказал ей это в больничной палате, Вера улыбнулась и ответила: