Шрифт:
Annotation
Рассказ из журнала «Крещатик» 2006, № 1
Андрей Кучаев
Андрей Кучаев
Посвящается Хлое
Она была у меня всегда, эта женщина-цветок. Я с таким трудом написал слово «женщина», оно, это слово и этот знак так далеки от образа той, кому посвящено повествование! Разгуливающие по улицам существа, к которым они применимы, так непохожи на мою возлюбленную! Назову ее — Хлоя! — как велит литературная ассоциация, — в груди той, какая вспомнилась из книги, расцветали белые водяные лилии, которые и убили ее, она ушла на дно водоема, и ее возлюбленный Колен ходил к ней на «могилу», чтобы разглядеть под толщей воды прекрасные черты где-то вблизи дна… И видел белые цветы в сумраке сгущенного небытия… Впрочем, все читали Бориса Виана и его «Пену дней».
Хлоя настоящая расцвела, в отличие от виановской, во мне. В момент наибольшего приближения ко мне, к «поверхности воды», ей было лет восемнадцать. До того она бутоном, свернутым цветком незаметно жила во мне, чтобы всплыть и дать обвить себя руками. Потом началось ее погружение. Медленное.
Она то возникала, то исчезала. Так лилии на ночь свертывают алебастровые лепестки, а наутро открывают их вновь… Ночи становились длиннее, дни исчезали совсем. Мы были почему-то разлучены, мечтая друг о друге…
Каждый из нас в этой непростой жизни вынужден был идти еще и своим путем, жить своей отдельной, упрямо текущей жизнью; уверен, каждый из нас в иную минуту все равно называл эту жизнь счастливой. Пусть Бог рассудит, было ли это счастьем.
Что важнее, жить или мечтать? И не надежда ли на всречу наполняла жизнь смыслом?
А жизнь, та жизнь, брала свое. У Хлои подрастала дочь, у меня где-то далеко взрослел сын. Значит, в прошлом каждый из нас побывал в браке. Сейчас мы были свободны. В этом, как оказалось, и заключается проблема — в свободе.
Некоторое, достаточно большое время назад Хлоя уехала со своим заграничным мужем в Швейцарию, страну озер, приютившую на закате жизни русского писателя Владимира Набокова. Впрочем, она приютила не его одного на старости лет, людей искусства почему-то тянет туда умереть, как, например, Томаса Манна. Маленькая и нейтральная страна гномов. Я, было, совсем потерял среди этого народца свою Хлою.
Пришлось и мне уехать в сторону заката, ведь всякий знает, что на немецком Запад — это «Абендланд», — «Страна вечера» буквально.
Нет ничего, наверное, удивительного, что человека на закате своих лет удаляется в Страну Заката. И, конечно, я вспомнил о Хлое. Ведь она оказывалась где-то по соседству!
Соседство соседством, но нас разделяло добрых пятьсот километров или около того, ведь я поселился на северо-западе Германии! К тому же пересечение границ в ту пору выдвигало свои сложности. Но когда неожиданно для всех вдруг рухнули и эти ограничения и множество других, когда наступила та самая свобода, о которой я упомянул, что-то продолжало удерживать меня немедленно броситься сломя голову навстречу Хлое, ожидавшей меня, как я нафантазировал, среди туманных гор, голубых озер и скользящих по ним пароходиков, увитых гирляндами. Почему гирляндами? И гирляндами чего? Мне представлялись лампочки, как на елке. И на пароходиках кишмя кишат эмигранты. Швейцария, по моим представлениям, должна быть набита эмигрантами, как арбуз семечками. Даже местные жители, швейцарцы, мне представлялись этакими европейскими вечными эмигрантами. Временно притормозившими кочевниками.
Вообще-то «кобальды» — немецкое название гномов — больше обитают в моей нынешней стране, стране Лорелеи и Фауста, а в Швейцарии так в шутку называют банкиров. Вот чем, надо полагать, набита Швейцария, так это сейфами и, соответственно, деньгами.
Моя бабка, гласит семейное предание, была владелицей счета в одном из тамошних банков, ее покойный первый муж не оставил ей детей, а оставил перед смертью некую сумму денег, которую положил в швейцарский банк на ее имя, справедливо полагая, что бабка наделает глупостей без него, и деньги ей пригодятся. Тут он не ошибся, «бабка Оля», как называли ее уже родственники следующего мужа, моего деда, Ольга Григорьевна Мышкина (не родственница ли литературного и такого же непрактичного князя?) только и делала, что совершала глупости.
Впрочем, в те далекие времена так поступали в России многие. Дело кончилось тем, что она умерла от голода в эвакуации, разлученная и с мужем, моим дедом, и с сыном, моим отцом. Разлучена она была и со своим швейцарским банком. Революция и война не оставили ни иллюзий, ни надежд таким людям, которые склонны поступать, руководствуясь только своими прихотями. Бабка Оля была именно такой. В семье ее называли еще «не от мира сего», или «сумасшедшая бабка Оля».
Замечу, что я горжусь ей и хочу походить на нее. От нее не осталось даже фотографий. Только неведомый счет. Гримасы рока: владелица счета в Швейцарии умерла от голода в глухом татарском селе. Бабка Оля терпеть не могла трех вещей: мыться, мужа — моего деда и мою мать, свою невестку. Это было, кажется, взаимно. Любила она своего сына — моего отца, французскую поэзию и музыку, к которой безуспешно пыталась приобщить сына. Не имея слуха, он играл только по нотам и в одном темпе. Не приведи Господь слушать такое исполнение!
Все это лирическое отступление понадобилось для того, чтобы читатель уловил, какие намеки посылала судьба автору этих строк, ухитрившемуся унаследовать бабкину манеру делать только ошибки, в том числе покидать близких и насиженные места, селиться по соседству со Швейцарией и ее банками, имея в кармане суммы, соизмеримые со стоимостью сигарет, да еще соединять свою судьбу, Бог знает с кем.
Надо добавить, что у меня отсутствует музыкальный слух, я пишу стихи и мучаюсь с языком, в моем случае немецким. Стихи я как-то послал Бродскому, с которым мельком познакомился на Ордынке, в доме друзей моей юности. Бродский ответил ледяным молчанием, из чего я заключил: или мои стихи несовершенны, как наверное, были несовершенны стихи Бабки Оли (она их писала по-французски), или несовершенна поэзия Бродского. Время нас рассудит. Пока побеждает Бродский.
Как известно, Сергей Довлатов старался писать так, чтобы в одной фразе не было слов, начинающихся с одинаковой буквы. Это он сделал своим авторским знаком. Мой знак — начинать как можно больше слов не только с одной и той же буквы, но и с созвучий, дающих сходные аллитерации. Мой авторский знак проступает явственно в следующей фразе: склонность к поэзии привела меня к Хлое, а отсутствие слуха — к охлажденности души, сродни холодности лилий.
Отсутствие денег обделило меня дружбой с хорошими людьми, так что Швейцария с ее банками родит холодность уже во мне.
И тем не менее в наших отношениях с Хлоей все отговорки, в том числе и «аллитерационные», перестали действовать: я должен был или обосновать свое отсутствие на берегах Женевского озера уже не литературно, а житейски убедительно, или пригрозить присутствием. А Хлоя уже сама бы решила, насколько это присутствие украсило бы это озеро. (Ура! Два «это»!)
Хлоя меня опередила. В письме она не очень замаскированно вопрошала, какие такие причины мешают мне выполнить угрозу? Я не знал сам, почему не еду, и стал думать. Наконец, я придумал кошку.