Потерянный дневник
Шрифт:
Он стоял под тополем долго, прислонясь к его шершавой коре и ломая на мелкие части сухую длинную былинку овсюга, сорванную под ним. Та речь, которую он приготовил, снова бурлила в его мозгу, то вырастая, то сжимаясь и становясь сильнее и выразительней.
Он ждал терпеливо и дождался. Ослепляющий свет стал совершенно нестерпимым для глаз, потому что в нем сверкнула вдруг Оля. Именно так и показалось Юре в первый момент, и только потом различил он ее белое, какого-то очень простого покроя, короткое платье и вырвавшиеся из него вверх - упругие, волнистые раззолоченные волосы, в стороны - загорелые голые до плеч руки, вниз - тоже голые и загорелые ноги, будто и не касавшиеся земли, а летевшие над нею.
Юра смотрел на нее со сладкой болью, разом забыв всю приготовленную речь. Она должна была непременно пройти в город по этой именно дороге, где он стоял. Обойти его она не могла бы, если бы и захотела обойти; уйти от нее он ни за что не хотел, хотя и мог бы еще уйти.
И когда она была уже в трех шагах, наплывая на него, как белое облако с раззолоченными краями и с двумя голубыми прозорами в небо, отчего сердце у него неправильно и сильно забилось, он по-взрослому снял картузик левой рукой и сказал не громко, однако и не застенчиво:
– Здравствуйте, Оля!
Он держал свой картузик не надевая, и Оля, поглядев на него вбок, вдруг улыбнулась неудержимо, видимо совсем не желая улыбаться, изо всех сил втягивая губы. Однако губы ее улыбались помимо ее приказа им, и улыбались голубые глаза, и сами собой, тоже вполне своевольно, остановились летучие голые ноги.
Был один момент, когда Юре показалось, что не только свою речь, а все решительно слова он забыл - стал немой и расплачется сейчас от стыда, если не бросится бежать. Но этот момент прошел, и Юра никуда не бросился, а совсем по-взрослому протянул Оле руку и поглядел на нее при этом серьезным взглядом тринадцатилетнего.
Оля не то чтобы пожала протянутую ей руку, но все-таки она шаловливо взяла ее крепко в запястье своей левой рукой, подтянула к себе, потом отбросила, нахмурилась лукаво и проговорила с растяжкой:
– Мы плыли по... по... по... по грязи!
То же самое она сказала и вчера, однако теперь это было дружелюбие, а не вражда, глаза ее продолжали сверкающе улыбаться, и, улыбаясь ее глазам, отозвался Юра:
– Мне этот мой дневник больше не нужен!.. Там ничего и не было такого... Конечно, его можно было бы давным-давно уж бросить в печку!
– А я его не бросила в печку! А что? не бросила!
– вдруг вздумала поддразнить Юру Оля.
– Ну-у... тогда я могу вам его подарить на память! по-тринадцатилетнему сказал Юра.
– Ох, очень он мне нужен! Тоже дневник называется! Там и разобрать ничего нельзя!
– покачала головой пренебрежительно Оля.
– Да-а, конечно! Это потому, что я ведь тогда не старался!
– ничуть не обиделся Юра.
– А вот зато вчера...
Тут он хотел было прочитать ей свое вчерашнее стихотворение, но вспомнил вдруг восемь досок, покраснел и замолчал.
Та речь, которую он придумал, именно и была об этих досках, и он хотел сказать Оле, что знает, как обвиняли ее отца и деда, и знает, за что она обиделась вчера, но это только недоразумение.
Юра покраснел густо от одной только мысли, что он придумал такую речь и готовился сказать ее Оле, которой это совсем не нужно!
– Что ты "зато вчера"?
– полюбопытствовала Оля, видя, как он покраснел и смешался.
– Вчера...
Были мучительные моменты поисков нескольких нужных слов, и, наконец, нашел их Юра и сказал тринадцатилетним голосом:
– Вчера я хотел записаться в пионеры, только не знал, как это и у кого это можно записаться...
– То-оже пи-о-нер!
– вся утонула вдруг в разлетевшемся кругом, как искры, но не обидном, а милом смехе Оля, и голову откинула назад, и показала весь свой круглый ласковый подбородок и нежную, тонкую кожу под ним, не поддававшуюся загару.
– А почему я не могу быть пионером?
– встревожился Юра.
– А зачем же ты хотел записаться? Ведь ты не школьник, ты - дошкольник!
– Я хотел записаться, чтобы... когда ты понесешь знамя...
Тут Юра окончательно запнулся, но не докончил он потому, что Оля вдруг завертела его, обхватив голыми, золотистыми с чуть заметным пушком руками, отчего у Юры потемнело в глазах, и только через минуту прошептал он около ее губ:
– Дошкольник?.. А разве я не могу записаться в школу?.. Пойду и запишусь сам!
В город пошли они вместе, а не больше чем через час шившая на машинке около окна мать Юры почувствовала что-то красное перед глазами, хотя шила она из белого с крапинками ситца.
Она откинула голову и увидела тихо, на цыпочках входившего в комнату Юру с ярким пионерским галстуком на шее.
Мать даже потерла глаза сначала, ахнула потом. А Юра, светя и лучась радостью, заговорил поспешно, не давая ей ничего спросить:
– Мама! Ты знаешь, что значит вот этот короткий конец галстука? Это значит: пионер!.. А длинный конец - комсомолец!.. А узел значит связь их между собой и партией! А партия...
Он повернулся, указал на треугольник галстука пальцем и добавил:
– Вот это значит - партия... И, кроме того, я записался в первую ступень!..
1933 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Потерянный дневник. Впервые с подзаголовком "Рассказы о детях" напечатано в "Красной нови" № 2 за 1934 год. Вошло в сборник "Около моря". Печатается по собранию сочинений изд. "Художественная литература" (1955-1956 гг.), том третий.
Стр. 377. ...глаза сверкают, как у Галуба.
– Имеется в виду герой неоконченной поэмы Пушкина "Тазит". Правильное написание его имени - Гасуб.