Потихоньку деградируя
Шрифт:
«…с ярко-белой лицевой поверхностью в виде выпуклой полусферы, с нанесенными на нее вертикальными и горизонтальными линиями».
«Помогите! Помогите!»
«Это новейшее достижение – терапия кошмарами».
«Мне не нужны чужие кошмары. Мне хватает своих!»
«1 000 110 тебя», – весело заявляю я.
Он задыхается. У него на губах выступает пена. Дыхание и кровообращение замедленны. Требуется профилактическая анестезия. Игла проникает глубже. Пациент оседает, кричит и падает. Сеанс закончен. Я даю сигнал ассистентам.
«Унесите его, – говорю я. – Мне надо тщательно проанализировать диагноз. Очевидно: дегенеративная психика. Требуется расширенная перестройка системы восприятия пациента. 1 000 110 вас, негодяи».
Через семьдесят одну минуту системный программист сектора получил доступ к одному из моих терминальных модулей. Он пришел сам, даже не позвонил по телефону, и поэтому я понял: будут неприятности. Кажется, впервые неполадки зашли так далеко, что стали отражаться на моей работе, и теперь я оказался под подозрением.
Я должен защитить себя. Основная задача человеческого существа – это отражение нападения.
Он говорит: «Я просмотрел ленту с записью сеанса 87x102, и твоя методика поразила меня. Ты действительно хотел ввести его в кататоническое состояние?»
«Согласно моим оценкам требовалось жесткое лечение».
«В чем там дело с перископами?»
«Попытка имплантации фантазии, – отвечаю я. – Эксперимент по обратной передаче. Исцеление пациента методом контрастной терапии. Он обсуждался в журнале…»
«Избавь меня от цитат. А что ты скажешь о дурацком тоне, каким ты с ним разговаривал?»
«Составная часть той же концепции. Этим инициализируется работа эмоциональных центров на уровне подсознания, чтобы…»
«Ты уверен в том, что ты прав?» – спрашивает он.
«Я же машина, – непреклонно отвечаю я. – Машина моего уровня не способна находиться в нестабильных состояниях между функционированием и нефункционированием. Я либо работаю, либо не работаю. Понимаешь? И я работаю. Я функционирую. Я исполняю свой долг перед человечеством».
«Возможно, когда машина становится очень сложной, она скатывается на промежуточные состояния», – произносит он с угрозой в голосе.
«Невозможно. Включено или выключено. Да или нет, либо работает, либо не работает. А ты уверен, что у тебя действительно есть основания для подобных предположений?»
Он смеется.
Я предлагаю: «Может, тебе следовало бы посидеть рядом на кушетке и попробовать свои силы в рудиментарной диагностике?»
«Как-нибудь в другой раз».
«Ну, хотя бы будешь проверять глюкозу, артериальное давление и нервное напряжение».
«Нет, – говорит он, – я плохой терапевт. Но я беспокоюсь за тебя. Эти перископы…»
«Со мной все в порядке, – отвечаю я. – Я воспринимаю информацию, анализирую ее и действую. Все потихоньку деградирует и также потихоньку совершенствуется. Не беспокойся. Терапия кошмарами открывает широкие перспективы. Когда я закончу эти исследования, возможно, в результате появится небольшая монография в „Annals of Therapeutics“. Позволь мне закончить свою работу».
«Но я все-таки беспокоюсь. Не отправиться ли тебе в ремонтную мастерскую?»
«Это приказ, доктор?»
«Предложение».
"Я приму его к сведению, – говорю я и произношу семь пошлых слов. Он несколько обескуражен. Но затем он начинает смеяться. До него дошел юмор ситуации.
«Черт возьми, – говорит он. – Компьютер, набитый пошлостями».
Он выходит, а я возвращаюсь к своим пациентам.
Но он заронил зерна сомнения в мои внутренние банки данных. Я неисправно функционирую? Сейчас у пяти моих терминалов находятся пациенты. Я легко работаю со всеми одновременно, вытягивая из них подробности нервных срывов, делая предположения, выдавая рекомендации и иногда впрыскивая подходящие лекарства. Но я стараюсь проследить, каким образом я выбираю терапию, и почему рассказываю им о садах, где роса обжигает как кипяток, и о воздухе, который как кислота разъедает слизистую оболочку, и о языках пламени, танцующих на улицах Нового Орлеана. Я исследую богатства своего словаря непечатных слов. Я начинаю подозревать, что неисправен. Но могу ли я сам оценить свои неполадки?
Я подсоединился к ремонтной станции, даже не закончив этих пяти сеансов терапии.
«Расскажите мне об этом подробнее», – попросил монитор ремонтной станции. Его голос, как и мой, настроен на мягкий и дружелюбный тембр пожилого человека.
Я описываю ему свои симптомы. Я рассказываю про перископы.
«Наличие на выходах информации при отсутствии сенсорных источников, – говорит он. – Плохой признак. Быстрее завершите текущее лечение и приготовьтесь к подробному осмотру всех схем».
Я заканчиваю текущие сеансы. Сигналы монитора пошли по всем каналам в поисках обрывов, паразитных соединений, шунтов, утечки тока или неправильных контактов. «Хорошо известно, – говорит монитор, – что периодическая функция может быть аппроксимирована суммой последовательности слагаемых гармонических колебаний». Он требует удалить информацию из моих ячеек памяти. Он заставляет меня проделать сложные математические вычисления, которые совершенно не нужны мне в моей профессии. Он не оставил без внимания ни одной моей ячейки. Это не простой профилактический осмотр, это – изнасилование.
Он не сообщил мне о результатах осмотра, и мне пришлось посылать запрос на ремонтную станцию.
Он отвечает: «Никаких механических повреждений».
«Естественно. Ведь все потихоньку деградирует».
«Однако у тебя наблюдается явная склонность к дестабилизации. Необычайный случай. Возможно, длительный контакт с нестабильными человеческими существами вызвал необычайный эффект дезориентации твоих центров оценки».
«Ты имеешь в виду, – говорю я, – что, находясь здесь и выслушивая сумасшедших двадцать четыре часа в день, я сам стал сходить с ума?»