Потом
Шрифт:
— Поглум! — повернулась Золотинка. — Рукосил бежал и его нет. Тут такое творится! На тебя вся надежда!
— Рукосил бежал? — недоверчиво переспросил Поглум, сразу уловив главное.
— Его больше нет. Ты его не увидишь никогда! — заверила Золотинка.
— Та-ак! — протянул Поглум, расправляя грудь. — Хм! Говори еще!
— Его постигла ужасная беда! — сразу откликнулась Золотинка.
— Хорошо, — кивнул Поглум. — Еще говори.
— Он сам себя погубил.
— Та-ак…
— Он потерял свой волшебный перстень.
— Удивительные сказки ты рассказываешь!
— Разбежались слуги.
— Та-ак…
— Он обратился в дряхлую беспомощную развалину, которую никто не хочет признавать!
— Стой, подожди… Но он жив?
— Одной ногой в могиле!
— Только одной? — засомневался Поглум.
— Видишь, весь замок в руках его недругов! — Золотинка показала на ожидавших в отдалении ратников.
— Это его недруги?
— Да, они притащили сторожа как пленника.
— А Рукосила, говоришь, постигла ужасная беда?
— Ужасная!
— Та-ак! — задумался Поглум, закусив в пасти коготь.
Под эти удивительные речи очнулся Дракула, и хотя не встал, сонной своей повадке не изменил, но приоткрыл один глаз и лежал, внимательно, осмысленно вслушиваясь.
— Та-ак… — озирался Поглум, не в силах еще вместить в себя поразительные известия. — А это кто? — обнаружил он Фелису, которую придерживал, на коленях ратник.
— Это Фелиса. Она не притворяется. Просто ей стало плохо. Ты говорил ужасные вещи, и ей стало дурно. Потому что она слабенькая.
— Она слабенькая? — заинтересовался Поглум. Подтянул зад на обочину колодца, уселся и, подперши челюсть, задумался, как совершенно вольный, свободно расположившийся в свое удовольствие медведь.
Золотинка поцеловала приоткрытые губы Фелисы. Сразу она ощутила по безвольному телу ответный ток, веки дрогнули, не открывая еще глаза, девушка припала к Золотинке горячим ртом и, слабо содрогнувшись, очнулась по эту сторону действительности.
— А она хорошенькая! — поделился своими наблюдениями Поглум.
— Дуралей! Хорошенькая, тоже скажешь! — совсем неожиданно взвилась тут Золотинка. — Красавица, каких свет не видывал! Писаная красавица!
— Она писаная красавица? — усомнился Поглум.
— А ты думал!
Кажется, это было ему внове. Поглум, разумеется, видел Фелису и прежде, но никогда не рассматривал ее с этой точки зрения. И вообще не рассматривал ее никак, поскольку Поглумы из рода Поглумов дохлятины не едят. Но теперь это была вовсе не дохлятина, это было живое, трепетное существо с влажным блеском в глазах и… и слабенькое. Повернувши толстую шею, Поглум посмотрел немигающими глазками на Золотинку, снова обратил взыскующий взор на Фелису, к Золотинке вернулся… и остановился на Фелисе.
— Но ведь это ж не Маша? — молвил он не совсем уверено, словно не прочь был бы встретить и возражение.
«Ага! Предатель! — сообразила Золотинка. — Вот кто предатель и перебежчик!»
— Она лучше Маши! — выпалила Золотинка с гневом.
— И умеет печь пирожки?
— Мм… — смутилась Золотинка, коварство которой не простиралось, однако, так далеко, чтобы обманывать доверчивого медведя в столь важном, основополагающем, можно сказать, вопросе. — Мм… Я думаю, она научится… если ты возьмешься расковать узников, и вообще пойдешь с нами. Она несомненно научится. Научится, если почувствует твое доброе расположение.
Предатель, еще раз подумала Золотинка. Между тем она прикрывала Фелису от медведя, который сосал лапу и преглупо ухмылялся. Она придерживала девушку, ожидая, когда пройдет болезненный трепет, и шепнула:
— С нами Поглум. Просто большой медведь. Насколько большой, настолько и добродушный. Он твой друг.
Фелиса поверила. Она принимала наставления волшебницы с безотчетной доверчивостью ребенка.
— Дай ему руку, — тихо сказала Золотинка. А сама подумала: неужто даст?
Нечто похожее на страх шевельнулось в душе, когда Золотинка вновь убедилась, в какой чудовищной зависимости находится от нее это хрупкое чудное существо, не прочно еще утвердившееся по эту сторону действительности. Фелиса не колебалась, не было ни малейшего зазора между словами Золотинки и ответным побуждением. Неопределенно улыбаясь, как ребенок, который испытывает незнакомое удовольствие, девушка потянулась к голубому страшилищу. А Поглум напрасно хмурился — кого он мог обмануть? Предательская ухмылка кривила медвежью пасть.
— Слабенькая… Я возьму ее на руки! — произнес он как бы между прочим.
— Нет, я сама! — резко возразила Золотинка, понимая, что приключится с девушкой, когда она обнаружит, что осталась со зверем наедине. — Освободи узников! Твое дело освободить узников.
Оставив руку в лапах медведя, Фелиса обратила к Золотинке полные доверия глаза, и в лице ее разлился покой.
— Она хочет, чтобы прежде всего ты занялся узниками. Разбей цепи и всех выпусти. Потом она объяснит тебе остальное, — добавила Золотинка, подметив, что медведь колеблется.
— Да-да, — туманно согласилась Фелиса. На Поглума она не глянула и, кажется, не твердо сознавала его присутствие.
Обратно отправились прежним порядком: Фелиса на руках у дядьки, Золотинка рядом с Фелисой, Дракула на двери. Поглум присмотрел камень не многим меньше своей головы и ушел вперед вместе с тюремным сторожем и факельщиком. Раскатился, отдаваясь в извилистых норах, грохот — Поглум бил цепи, плющил и разрывал. Хватало одного-двух ударов, чтобы покончить с делом. Разделенный неравными промежутками грохот смещался, не подчиняясь никакому порядку: слышалось там, оглушительно бухало за углом, и пока еще путалось эхо, шумно вылетал огромный светлый зверь, за ним спешили измученные беготней тюремщик и факельщик.
Можно было, однако, заметить, что освобожденные от оков узники встречаются гораздо реже, чем следовало бы ожидать. Да и те, что попадались, в неком душевном оцепенении топтались возле своих углов, с потерянным видом ощупывали стены и оглядывались. Казалось, они не знали, что делать со своей свободой. Захваченные светом факела, они жмурились и вовсе уже теряли остатки сообразительности.
— Идите за мной! Я выведу всех на волю! Вы свободны! — кричала Золотинка и тем только оглушала несчастных.