Чтение онлайн

…А там, далеко на юго-западе, за высокой неприступной стеной, охраняемой многочисленной стражей, в старинных экзотических теремах-пагодах важно сидели разодетые в тисненые шелковые халаты высокие сановники.

Через леса и горы, по рекам и морям, через много рук приходили к ним средства, возвращающие молодость. Обман, шантаж, насилие и убийства — все было на пути этих ценностей к их конечной цели. Все ради того, чтобы эти бледно-желтые повелители миллионов стали обладателями эликсиров жизни.

…На цветных шелковых подушках поверх оранжево-черных полосатых тигровых шкур чинно и торжественно сидят гости. Тишина. Только всхлипывают замысловатые опийные трубки, и сизый дым медленно тает в высокой темной комнате. Гости облокотились на инкрустированные, полированные, как зеркало, низкие столики черного дерева. Тонкие желтые пальцы с длинными, загнутыми на мизинцах ногтями придерживают мундштуки из слоновой кости.

Хозяин медленно, без выражения на застывшем, как восковая маска, лице, открывает фамильный, окованный серебряными цветами ларец и выкладывает на малиновый бархат очищенные и сухие, как мощи, желтоватые кости тигра, сваренные и высушенные в самой поре панты пятнистого оленя, невиданной величины, классической формы «человек-корень»… В отдельной шкатулке — для врагов — усы тигра. Измельченные и подсыпанные в пищу, они, по преданию, умерщвляют медленно, но неотвратимо.

Затихли сипевшие опийные трубки; высокие гости церемонно наклоняют головы: они созерцают величие хозяина. Слуги-евнухи в почтительном отдалении пали ниц…

Так, веками, превыше всего ценились на Востоке три сокровища — дары дальневосточной тайги: панты, женьшень, кости тигра. Дорог соболь, дорог хвост изюбра, дорог для бесплодных жен и наложниц «лутай» — выпороток — не родившийся еще олененок; пушистая шкура рыси и опиум… Но все это мелочь по сравнению с тем, что показал хозяин. Чтобы иметь все это, не жалели ни золота, ни серебра, ни жизни людей!

…Мы уже перевалили через Сашкин ключ, когда услышали треск, потом приглушенный разговор. Какие-то люди пробирались сквозь бурелом в нашем направлении. Еще во времена Арсеньева такая встреча могла оказаться небезопасной. Теперь это почти исключается. Мы сели на поваленный ствол кедра и стали ждать. Из зарослей вынырнула шапка, потом тонкий ствол ружья. Двое. Одному лет тридцать, второй постарше. Лица и одежда прокопченные, локти и колени подраны: видно, что люди много ночей провели у костра. Подошли, поздоровались. Сели, закурили.

— Откуда, ребятки, куда? — Петр Афанасьевич ощупывает их глазами.

— Да мы здешние… — назвали свое село. — Сейчас с Круглой. Почитай, ден четырнадцать уже как из дому. Возвращаемся теперь напрямую — горами…

— А-а, знаю вашу деревню. Тут порядочно, сегодня вам не дойти, — авторитетно заявляет Петр Афанасьевич.

— Переночуем где-нибудь под кедрой — нам не привыкать, завтра доберемся.

Да… Без опыта тут можно и неделю бродить, и вообще угодить в этом зеленом океане совсем в другой водораздел. Особенно в непогоду, когда не сориентируешься по солнцу. Таких случаев, в том числе и с трагическим исходом, немало. Но это, видно, бывалые ребята.

— Ну как — удача? — самый животрепещущий вопрос для солидности задается не сразу…

— Да так… в прошлом году лучше было… Но десятка три с малышами взяли…

Черт возьми! Три десятка! Правда, они пробыли около двух недель, да еще под знаменитой Круглой сопкой, но все же… А мы? Неужели так и не добьемся успеха?

Передохнули и распрощались. Они нырнули в зелень в одну сторону, мы — в другую. Снова рассыпались в цепь.

Справа сквозь кусты вижу серую куртку Петра Афанасьевича. Он двигается не торопясь, смотрит под ноги и вокруг. Сколько раз за эти дни сердце замирало при виде красной головки! Но каждый раз это оказывались осеменившиеся головки пиона, и мы сбивали их палками за обман.

Четвертые сутки неотступно бьется мысль: «Найти, увидеть бы этот сказочный, легендарный огонек». Это уже как тик, как приближающаяся нервная болезнь.

Мы забираем немного влево, и вдруг еще левее, шагах в пяти-шести, глянул на меня из-за куста какой-то яркий глазок и спрятался тут же, ибо я успел сделать по инерции еще шаг. В два прыжка около куста. Заглядываю — смотрит! Опускаюсь к нему ниже, ниже, смотрю и глазам не верю — ОН! Конечно, это он глядит на меня из пышных зарослей невидимыми, таинственными, древними глазами. Листики — те, что я помню с детства, красные семена-ягодки. Кричать? Или нет, может быть, мне мерещится, я так долго и напряженно ждал этого… Нет, он — кричать…

Сдавленным, совсем чужим голосом я просипел: «Панцуй!» И сразу через кусты кинулся ко мне Петр Афанасьевич. Присел перед ним, осмотрел внимательно, потом поднялся и подал руку:

— Четырехсучковый. Поздравляю. Для начала неплохо!

А я не могу прийти в себя от восторга!

Подбежал Сашка. Петр Афанасьевич стал осторожно подкапывать корень, а мы с Сашей — искать вокруг. Может быть, есть семья? Но больше ничего не обнаружили.

В старину женьшень выкапывали оленьим рогом, в полнолунье. Теперь его копают всяко: и деревянным колышком, и охотничьим ножом, не прикасаясь к корню, конечно, и просто руками. Важно выкопать так, чтобы не повредить длинные и тонкие корешки-мочки. Петр Афанасьевич роет не жалея ногтей. Вот появился женьшень весь. Хорошей формы корешок, но небольшой, хотя и немолодой, судя по количеству колец на длинной шейке и темно-бежевому цвету. Но для меня сейчас суть не в величине…

А Петр Афанасьевич взрыхлил ножом почву вокруг выкопанного корня, снял с головки красные семена и рассеял их, слегка притоптав. Это одно из старых правил, которое теперь тоже соблюдается далеко не всеми. После он содрал кору с ближайшего кедра, согнул из него лубок, собрал с камней и валежин мох, выстелил дно лубка, уложил женьшень аккуратно и прикрыл тем же мхом; потом свел концы коры, как бы закрыл его, и перевязал сверху лыком. Упакованный так, женьшень не теряет ни веса, ни жизнеспособности. Один старик рассказывал, как нашел в лесу потерянный кем-то такой лубок с корнями женьшеня. Прошли годы. Лубок сгнил, а корни проросли, «встали на ноги» и зацвели. Вот какова их потенциальная энергия!

Солнце уже перевалило за полдень, мы развернулись в направлении табора, стали спускаться по крутому склону глубокого Сашкиного ключа. В этот день он был милостив к нам. Не прошло и часа, как я снова крикнул: «Панцуй!» На этот раз уже твердо и уверенно: наткнулся на маленькую сенью из четырех растений с таким же примерно, как и первый, родителем во главе. Один был трехсучковый, еще без стрелки и головки, два только с двумя сучками. Потом прокричал Петр, потом Саша. Настроение поднялось, копали азартно, со смехом и шутками. К вечеру в нашей «шкатулке» чинно лежало на мху тринадцать корней…