Чтение онлайн

— И когда я должен буду явиться к вам в следующий раз?

Я специально задал вопрос в такой форме и подчеркнул слово «должен». Это далось мне не без усилия, и теперь мы глядели друг на друга. Ее взгляд остановился. Я хотел, чтобы это мгновение продолжалось бесконечно.

— В следующий раз мы начнем работать, — сказала она.

Ее голос звучал тихо. «Вам не следует так смотреть на меня», — добавила бы она в дешевой мелодраме, героем которой мне так хотелось тогда стать.

— Хелена, — прошептала она, протягивая мне руку.

Мою она сжала крепко, желая убедить меня в искренности своего расположения. Тем не менее рукопожатие получилось фальшивым.

— Ян, — произнес я, вероятно покраснев.

— Но только в этих стенах, — предупредила она, подняв указательный палец.

— Только здесь, — кивнул я и повторил эту фразу, когда за мной явился «дворецкий».

Лишь в стенах ее кабинета я и чувствовал себя заключенным.

Ночи теперь проходили быстрее и не так мучительно. Благодаря Хелене я стал видеть фигуру в красной куртке не столь отчетливо, как раньше. Однако во сне я по-прежнему убивал, просыпаясь в холодном поту и стараясь уснуть снова. Например, сочинял для моего следователя письмо, полное утопических мечтаний. «Дорогая госпожа Зеленич, — писал я. — Вы окажете мне большую честь и не меньшее удовольствие, если в удобный для вас день — желательно в один из ближайших трех, а еще лучше сегодня, — согласитесь выпить со мной в моей скромной квартире чашечку кофе. В моем надежно защищенном от хомячков холодильнике лежит кусок шоколадного торта, — подарок заботливого персонала, — который с нетерпением ждет прикосновения ваших губ». Закончив, я перечеркнул и переписал заново последнюю фразу: «…кусок шоколадного торта ждет… когда вы им насладитесь». В третьей версии я заменил «им насладитесь» на «съедите его». На следующее утро я вложил листок в конверт с надписью: «Дополнения к протоколу для следователя Зеленич» — и отдал своему «дворецкому». Тот подмигнул мне: его не проведешь.

Теперь по утрам и вечерам охрана выводила меня во внутренний двор на пробежку. Раньше я этим не увлекался. У меня никогда не было желания обострять свои чувства и усиливать переживания. Физическая нагрузка, несомненно, идет на пользу телу и укрепляет дух, однако нелишне задаться вопросом: чего вы все-таки в итоге хотите добиться? Теперь все изменилось. Я бежал, чтобы устать, вымотать себя, обессилеть, израсходовать энергию, которая в противном случае уйдет на мучительные переживания. Я хотел выбить, вытеснить из своей головы образ человека в красной куртке, дать ему полностью раствориться. И это мне никак не удавалось, хотя ноябрьский туман, размывающий очертания предметов, казалось бы, должен способствовать выполнению данной задачи.

С каждым разом я старался бегать дольше и быстрее, чтобы оторваться от своей жертвы. При этом был втиснут в определенные временные рамки: не более часа утром и столько же вечером. И каждый раз на финише я снова видел его лицо — невыразительное, как на фотографии на паспорт. Тюрьма не самое лучшее место, чтобы убежать от своей судьбы.

А между пробежками я принимал посетителей. И поскольку силы мои были на исходе, получилось так, что я пригласил к себе в камеру ту, кого меньше всех хотел видеть. Но она настойчиво добивалась встречи со мной: Мона Мидлански из «Абендпост».

— Ни слова о покойнике! — закричал я, лишь только она переступила порог моей камеры, и загородился от нее выставленными вперед ладонями с растопыренными пальцами.

В ответ несколько раз щелкнула камера — безболезненные выстрелы исподтишка. Двое тюремных охранников приготовились наброситься на Мону, чтобы вырвать у нее из рук фотоаппарат.

— Все в порядке, — сказал я им, загородив ее собой. — Это ее работа.

Мона просияла. Она вспотела от напряжения. Сейчас у нее во рту была жевательная резинка, а челюсти ходили, как у лошади. На висках надувались жилы.

Мона села напротив меня и склонилась над столом. Между второй и третьей пуговицей слишком тесной блузы, не столько прикрывающей, сколько подчеркивающей ее пышные формы, я мог (или должен был) видеть грубый сетчатый бюстгальтер, выгодно контрастирующий с нежной кожей. Меня не удивило бы, если бы Мона позволила мне за несколько снимков до самой моей смерти ежедневно трогать ее грудь. Фотографии должны удвоить стоимость самой Моны как журналистки. Уже одно это многое говорит о ее профессии.

Тем не менее она не остановилась на достигнутом.

— Ян, — заговорщически прошептала она, приближаясь ко мне.

Я дышал запахом ее пота, а она гипнотизировала меня взглядом. Как подозреваемый в убийстве я возбуждал ее еще больше.

— Ты ведь все это разыграл, Ян?

Я тряхнул головой.

— Готовишь грандиозный репортаж о жизни в тюрьме?

— Нет, — ответил я.

— Что же тогда? Откройся мне, Ян, — умоляла она.

Мне стало жаль ее.

— Мне, Ян, и никому больше…

Мона ведь всего лишь делала свою работу.

— Ты гей, Ян? Разве ты гей? Ведь нет, — продолжила она, все ближе наклоняясь ко мне.

Теперь ее грудь лежала на столе. Мне было неудобно перед тюремными охранниками: что они обо мне подумают?

— Ты можешь написать, что я признал себя виновным, — произнес я. — В конце концов, кто-то должен объявить об этом.

Полицейские как будто ничего не слышали. Они демонстративно поглядывали на часы и зевали. Мона застыла с открытым ртом.

— Это безумие, Ян, — прошептала она. — Я никогда такого не напишу. Кто мне поверит? Меня немедленно уволят.

Я вымученно улыбнулся.

Это было самое трагичное в моей истории. Какое там убийство, когда Мону Мидлански могут уволить, в то время как она должна делать карьеру! Я пожал плечами. Мона склонила голову и прижалась к столу так, что ее груди наполовину вывалились из бюстгальтера. Я не мог оторваться от того, что увидел. Еще немного, и я бы захотел ее. Любовь и смерть, отвращение и сексуальное влечение расположены в крайних точках жизненного круга. Иногда они подходят друг к другу слишком близко, можно сказать, стоят спина к спине. И тогда им остается только развернуться и слиться в единое целое.