Чтение онлайн

— Ты что? Что с тобою?.. — остановилась она.

«Ну, все пропало, теперь не возьмет меня», — мелькнуло у меня на мгновение в голове.

Но она, должно быть, иначе объяснила это себе, то есть тем, что это у меня случилось оттого, что я так прошу ее, а она не соглашается...

— Ну, иди... — проговорила она.

Я взглянул в сад. Гувернантка и Соня были далеко. Бежать за ними было уж некогда, да Анна Карловна, узнав, куда мы идем, пожалуй, восстала бы против этого, не пустила бы меня... Помню, у меня шевельнулось какое-то угрызение совести против сестры — как же это так: я пойду, все увижу, а она нет, и я точно это тайком от нее делаю... Но я до такой степени был нервно возбужден, так боялся, что мне не удастся увидать скованных людей и этих купленных и привезенных «разных» детей, что эта мысль — угрызение совести — только мелькнула у меня на мгновенье в голове и сейчас же прошла — в виду грозившей опасности ничего не увидать...

Тетенька накинула на голову розовый шелковый платочек, распустила зонтик от солнца — день был солнечный, жаркий, — и мы втроем, то есть еще Мутовкина и я, вышли на крыльцо.

До каретного сарая от дома было шагов двести, если не больше: конюшня, при которой был этот сарай, стояла у самого выезда со двора. Мы шли туда прямиком, по мелкой зеленой траве, которая обыкновенно растет на чисто и опрятно содержимом пространстве в усадьбе перед домом. Из флигелей, из изб, в которых жили кучера и прочие дворовые, на нас выглядывали лица, догадавшись, вероятно, куда мы идем. И мне — живо я это помню — неловко как-то было идти, точно я будто тоже с ними в этом участвую, то есть вот с тетенькой и Мутовкиной...

Каретный сарай был затворен, не заперт, а затворен только. Возле него стояли четыре телеги, и выпряженные из них лошади ели овес или сено, положенное или насыпанное в эти телеги. У одной из телег стоял мужик — не наш, чужой, очевидно один из подводчиков, привезших «кладь». Когда мы стали подходить к каретному сараю, он приотворил немного одну дверь его и вошел туда. Сейчас же вслед за тем оттуда вышел тетенькин староста, который, оказалось, уж был там.

«Что он там с «ними» делал? Может, он там мучил их?» — мелькнуло у меня в голове, и я опять вздрогнул. Мне было жутко...

— Что это с тобою? — спросила, заметив это, тетенька.

Но я уж ничего не мог ответить ей. Нижняя губа у меня дрожала, горло сдавливало, и холодно всему было.

— Что с тобою? — повторила тетенька. — Посмотри-ка на меня?

Я взглянул на нее, стараясь улыбнуться, и насилу-насилу мог выговорить:

— Ничего...

Мы подошли к сараю.

Староста стоял с непокрытой головой. Он отвечал тетеньке поклоном, на который она кивнула ему.

— Ну что? Все они тут? — сказала тетенька.

— Тут-с, — коротко ответил староста.

— Ну-ка, отвори...

Староста стал разом, одновременно упираясь в обе половинки огромных дверей каретного сарая, отворять их. Прямо оттуда, из темноты, изнутри сарая, глянули на нас блестящие оглобли экипажей, кузова их, пахнуло запахом кожи, мази колесной. Но «их» не было видно. Не увидала их и тетенька, потому что спросила, ни к кому исключительно не обращаясь:

— Где же они?

— А вот тут, влево-то... вы взойдите в сарай... темно. Со свету-то не видно сразу, — объяснила ей Мутовкина.

Тетенька шагнула в сарай, за ней Мутовкина и за этой уж и я, со страхом заглядывая влево.

Там, в огромной, темной пустоте, виднелись на полу на подостланном сене, люди. Они начали вставать и загремели железом. Сюда, ближе к нам, сидели тоже на сене дети. Эти и не думали вставать, только смотрели на нас.

— Тут темно. Я ничего не вижу, — сказала тетенька. — Выйдите сюда, на свет.

— Выйдите сюда. Что вы туда забились? Сюда, на свет, выйдите, — повторил ее приказания староста, делая шага два к ним туда, в глубь сарая.

Из темноты один за другим начали выходить сперва мужики, потом бабы. Они все выстроились в ряд и молча, с серьезными лицами, смотрели на нас.

— Жили сперва у одних господ, теперь у меня будете жить, — обратилась к ним тетенька.

Молчание, ни слова...

— Будете хорошо жить, и вам будет хорошо, — продолжала тетенька. — А вот ты что это, — какой из них тут Анкудим? — Ей показали на самого небольшого мужика, лет сорока, худого, всклокоченного. — Ты что это вздумал дорогой рассказывать?

Мужик молчал. Некоторое время помолчала и тетенька.

— Ты что, этим лучше себе думаешь сделать? Вот из-за тебя одного и других пришлось заковать...

Анкудим, должно быть, хотел что-то сказать, встряхнул головой, повел плечами и сделал движение руками, которые он держал, закинув назад, но ничего не сказал и только зазвенел железом.

— За вину одного, а всем срамоту приходится принимать — хорошо это небось, — продолжала тетенька, — когда везли вас? Чьи это, спросят? Хороши, скажут, когда скованными приходится их везти...

Возле меня в это время вдруг кто-то глухо кашлянул, и так громко, на весь сарай. Так кашляют овцы летом от сухого корма — глухо и громко в то же время. Я обернулся. Обернулась также и тетенька. Анна Ивановна, стоявшая все время молча, тут заговорила, подходя к кашлявшему мальчику лет восьми или девяти, но речь ее была обращена к тетеньке:

— Ведь вот, брала я его, совсем здоровый был. А в город как привезла, кашлять начал... Что у тебя, хуже?

Она взяла его за руку — он сидел на сене — и потянула с полу. Мальчик стал вставать и опять кашлянул своим нечеловеческим кашлем.

Мутовкина вывела его совсем на свет, к самым дверям. Он исподлобья хмуро смотрел на нас. Волоса на голове спутанные, в сене; рубашонка гряаная-прегрязная...

— У тебя что? Что у тебя, кашель только? — спросила его тетенька.

Мальчик ничего не отвечал ей.

— У тебя что? Ты отчего кашляешь? — повторила она свой вопрос.

Мальчик опять кашлянул и страшно при этом вытаращил глаза, точно вот-вот сейчас подавится.

— Совсем здоровый был... Что ж я, с ума сошла, что ли, взяла бы его такого? — повторила Анна Ивановна.