Чтение онлайн

– Что толку обсуждать проблемы, которые сейчас мы все равно не в состоянии решить? У нас слишком мало времени.

Наташа целовала мне плечи и грудь, я чувствовал влагу на своей коже и никак не мог понять, плачет она или нет. Для этого надо было взглянуть ей в глаза, но это было выше моих сил!

Как ни тяни шагреневую кожу счастливых минут, они сжимаются с головокружительной быстротой. Только что были – и вот уже нет! Кончились.

Мы стояли возле вагона, я курил одну сигарету за другой и с горечью думал: вот он, конец! Почему так головокружительно радостно начинается любовь и так мучительно больно заканчивается? Зачем она вообще приходит, эта любовь?! Ведь без нее так хорошо и спокойно, и все предсказуемо, как судьба покойника на кладбище: лежишь себе спокойно – и лежи, и никто тебя не тронет, пока твои два аршина земли кому-то не понадобятся.

Поезд дернулся и очень медленно пополз, осваивая первые сантиметры пути от Москвы до Новороссии, а мы никак не могли прервать свой горький поцелуй прощания. На какой-то миг мелькнула шальная мысль: может, она останется?

– Девушка, вы остаетесь или едете? – зычно гаркнула толстая проводница.

Наташа вздрогнула, оторвалась от меня и шагнула в тамбур медленно идущего вагона.

– Пиши мне, адрес я тебе в карман положила, – напомнила Наташа. – Приезжай летом на каникулы к нам! Приедешь?

Я кивнул, хотя уже знал, что не приеду.

Я шел рядом с медленно ползущим вагоном. Наташа стояла и смотрела мне в глаза не отрываясь. Я видел, как синие озера ее глаз заволакиваются туманом. Я хотел схватить ее за плечи, вытащить из тамбура на платформу и крикнуть:

– Мы всегда будем вместе! Всегда!

Но я продолжал идти рядом с постепенно ускоряющим ход поездом. Я словно впадал в сомнамбулическое состояние, тело отделилось от сознания: механическая улыбка, замершая маской на лице; механические слова прощания, идущие не из сознания, а из запрограммированного лингвального аппарата; механическое помахивание поднятой правой конечностью… В груди что-то стремительно холодело, и я подумал, что это умирает любовь. Но это умирал я. Вот платформа кончилась. Последний раз мелькнули в прощальном взмахе милой головки белокурые локоны. Вот и все!

Поезд скрылся за поворотом, навсегда увозя мою любовь. Я отбросил недокуренную сигарету и зашагал к метро. Прежний Саша Гардин остался лежать на платформе вместе с окурком. К метро шагал другой Саша Гардин, у которого была вся жизнь впереди.

Стояла чудесная весенняя погода, чудовищным образом диссонировавшая с моим горестным состоянием души. Я заторопился домой: я был чужой со своей печалью в этом мире буйства весенних страстей.

Дома я упал на диван и зарылся лицом в подушку. Она еще хранила запах волос Наташи. Я жадно вдохнул его и повернулся на бок, чтобы взглянуть на Бэмби, висевшего над письменным столом.

Его там не было.

Я вскочил как ужаленный. Неужели Наташа увезла его с собой?! Но нет! Рисунок лежал на столе: может быть, соскользнул со стены, а может…

Я перевернул его. На обратной стороне ватмана почерком Наташи было написано: «Я тебя теряю, Сашка! Наверное, уже потеряла. Мне было с тобой очень хорошо. Так хорошо мне никогда еще не было, может быть, никогда и не будет. Спасибо тебе за все! Вспоминай иногда свою Бэмби».

Я перечитывал эти строки как зачарованный, я не мог оторвать от них глаз, пока вдруг не заметил, что на бумагу что-то капает. Это были мои слезы. Черт возьми, этого только не хватало! Я полез в карман джинсов за носовым платком. Из платка выпала бумажка с адресом и телефоном.

Я сорвал наволочку с подушки, отнес в ванную и бросил в таз. Затем долго умывался холодной водой. Вернувшись в комнату, я взял синюю папку с тесемками, положил туда рисунок, листок с адресом и отправил папку в ящик стола.

Затем я вздохнул и достал конспект. Надо сдавать задолженности, а то уже началась зачетная сессия. Я вспомнил виденное в институтском туалете циничное, но вполне разумное граффити: «Оля + Коля = любовь до сессии». Ладно, пусть будет так! Пора брать себя в руки.

Да здравствует Разум! Да здравствует Наука!

Так я подумал тогда.

Будь проклят Разум! Будь проклята Наука!

Так я подумал сейчас, когда воспоминания промчались передо мной, словно ускоренная видеозапись. Как, однако, символично, что синяя папка с рисунком Бэмби попалась мне на глаза одновременно с Фрезером! Вот и все, что осталось от союза, продиктованного разумом, – том Фрезера. А вот что осталось от преданной мною любви – рисунок на ватмане. И это все, что осталось. Почти все. И еще – пустота! Вакуум чувств и вакуум разума. Как они связаны между собой? И связаны ли?

Я достал рисунок из папки, чтобы перечитать надпись на обороте. Из папки выпал маленький листок бумаги. Я поднял его. Это были адрес и телефон. Я несколько минут сидел, кусая губы. Позвонить? Безумие! Сколько лет прошло! Да и номер телефона мог измениться. А если не изменился, то она могла выйти замуж и переехать к мужу… Так я убеждал себя, а пальцы тем временем раскрыли справочник с кодами городов, а затем сами по себе набрали восьмерку и код далекого южного города.

Телефон, конечно, изменился. Там и слыхом не слыхивали ни о какой Наташе. Вот и все!

Все?

Нет, не все! А адрес? Это частный дом, в таких люди живут поколениями. Я позвонил в банк и сказал, что собираюсь завтра снять со счета тысячу долларов. Потом откинулся на спинку дивана и задумался. Не глупость ли это? Не напоминаю ли я того сказочного ростовщика, который раздал свою молодость в кредит под большие проценты и теперь безуспешно пытается хоть что-то получить по безнадежным векселям?

Ну и пусть! Пусть будет то, что будет!»

Бедняга! Как его скрутило. Но не глупо ли спустя почти двадцать лет искать свою юношескую любовь? Нет, не глупо, если спустя двадцать лет вдруг понимаешь, что это была единственная в твоей жизни настоящая любовь. Наверное, на месте Сашки я бы поступил точно так же. Я ведь тоже неисправимый романтик.

«На следующий день я сошел с трапа самолета в аэропорту Адлера. Курортный сезон уже закончился, и это радовало: нет проблем с билетами, гостиницами и такси. При мне была сумка со стандартным командировочным набором и букет огромных роз, купленных за сумасшедшие деньги в оранжерее Ботанического сада. Букет в первозданном виде бережно сохранила симпатичная стюардесса. Она улыбнулась мне на прощание, с сожалением заметив: