Повести
Шрифт:
— Великое дело! Да я все умею.
— Ты. небось, по крестьянству и работать не будешь. Ты по писучей части.
— Конечно. А немного погодя в ученье пойду, учителем буду, — совсем расхвалился я.
Причесался перед маленьким зеркалом, застегнул воротник, подтянул пояс. Делаю поворот направо и уже тихо, на носках, отправляюсь будить «свою невесту». Свою невесту! Так сказала ее мать! А ей, может быть, говорит «твой жених». Вероятно, вчера мать так и будила ее: «Вставай, жених приехал». Нет, мне теперь нечего стыдиться. Это «моя невеста». И я иду ее будить. И чем ближе подхожу, тем все чаще бьется сердце. Оглядываюсь на мать. Она кивает мне, поощряет и так хорошо улыбается. Подойдя к кровати, останавливаюсь, затаив дыхание, и всматриваюсь в спящее, спокойное, безмятежное лицо Лены. Нет, не будить бы ее, а стать перед ней на колени, смотреть на нее, шептать ей самые нежные слова, какие только есть на свете. Я перевел дух. Оглянулся на мать, но она возилась у печки и, возможно, нарочно не обращала на меня внимания. И это хорошо. Мы с Леной как бы вдвоем. Игнат спит, сноха в той избе воркует с мужем, на улице воет вьюга, в печке потрескивает солома.
Тихо опускаюсь на край кровати, не сводя глаз с лица Лены. Кровать чуть скрипнула, но девушка не проснулась.
Я сел так, чтобы собою загородить Лену от матери. Не хочу, чтобы даже ее добрая мать видела, как я начну будить Лену. Волосы ее разметались по подушке. Коса небольшая, но толстая, чуть видна из-под руки девочки. Разве снять с ее шеи руку? Бережно дотрагиваюсь до локона, закрывшего ухо, и уже сама рука, помимо моей воли, тихо проводит по ее волосам, едва задевая небольшое розоватое ухо. В мочках серебряные, видимо, давно еще вставленные серьги с камешком.
Какие теплые и тугие щеки ее! Какой хороший, небольшой подбородок! Жалко будить. Очень хорошо спит. Тихо кашлянула мать. Я оглянулся. Она мигает мне, жестами показывает, чтобы я смелее будил ее.
— Невелика барыня, — шепчет мать.
Вон как! Это мое сокровище «невелика барыня»? Да куда все барыни годятся перед ней.
И смелее глажу ее по волосам, провожу ладонью по щеке, но спит девка крепко. Лишь стрельчатые русые брови иногда вдруг строго сойдутся или дрогнут ресницы. Наклоняюсь над ней и, сдерживая дыхание, тихо, как бы в мыслях, твержу только одно:
— Лена, Леночка, проснись…
Мать еще раз посмотрела, укоризненно покачала головой и вышла в сени. Зачем? Может быть, за соломой? А я уже теперь совсем громко шепчу:
— Лена, Леночка, проснись!
— А! — тихо воскликнула она и открыла глаза.
— Будить тебя приказали.
Она глянула к печке.
— А мамка где?
— В сени ушла за соломой. Встанешь проводить, Леночка?
— Встану.
— А мать ушла… за соломой, — еще раз повторяю я и, воровато оглянувшись на дверь, быстро целую Лену в щеку.
Вдруг она крепко обвила руками мою шею и, еще полусонная, такая теплая, привлекает к себе, закрыв глаза, целует. И тогда я, забыв все на свете, торопливо, горячо целую ее крепко–крепко.
Вошла мать, принесла солому и, смеясь, проговорила:
— Так ее, лежебоку, так.
Теперь я сижу возле нее, от радости у меня глаза полны слез. А она забрала мою руку к себе под одеяло й, все еще не открывая глаз, жмет ее. И слышу ее невнятный сначала шепот, и вот уже одно слово повторяет подряд:
— Петя, Петя!
— Леночка, — шепчу ей, — дорогая, сокровище мое! Как не хочется уезжать от тебя.
— Приедешь, приедешь, — и еще крепче жмет мою руку.
Потом уже громким голосом приказывает:
— Отвернись, вставать буду.
— А я лучше на улицу выйду.
— Только оденься, не простудись.
Торопливо одеваюсь, нахлобучиваю шапку. Вступается мать:
— Это ты куда его гонишь?
— Скотину убирать, — говорю я и выхожу в сени.
Кружится голова. Ничего не соображаю: где я, что со мной, что было только сейчас. Хожу взад–вперед, а в ушах ее голос: «Петя, Петя». Открываю дверь на крыльцо. Вот оно, вот те самые перила, где я первый раз сказал ей первое слово, где назвал ее так, как никто не называл: «Леночка». Сколько намело на крыльцо снега! Он свеж и рыхл. И все метет и метет; снег, как пух, летит к воротам. Сани наполовину занесло. И в санях снег.
У меня горит лицо, и весь я горю, и хочется снять шинель, но «только оденься, не простудись»! Я сгребаю с перил пушистый снег и полную горсть бросаю в рот. Я готов съесть снег не только с перил, но и со всего крыльца. Еще набираю горсть, но дверь из избы открывается. Наверное, опять мать за соломой. Вдруг слышу легкие шаги и голос:
— Петя, ты тут?
— Тут, Лена.
— В избу иди! Сейчас же. Вышел в сени, глядь, на крыльце. Ну, марш!
Так она скомандовала мне, и это была самая лучшая из всех слышанных мною команд.
Она пропустила меня мимо себя и, когда я переступил порог, слегка ударила по плечу.
— Спасибо, Леночка, по–хозяйски.
Проснулся Игнат. Первым делом метнулся к оттаявшему против печки окну. Его интересует погода. Я утешаю:
— Успокойся, староста. На улице все хорошо.
— Так ли?
— Честное слово. Бери лопату. Откапывай сани.
— Будь она проклята, вьюга эта.
Все зашевелилось в доме, когда мать покончила с печью, а самовар уже закипел. В той избе слышны голоса. Проснулась Санька. Ей что-то шепчет Анна, Санька восклицает: «А я и не слыхала. Когда?» — «В саму полночь» — отвечечает Анна.
Через некоторое время входит Санька. Остановившись на пороге, смотрит на меня и говорит:
— Здрасте!
. — Здрасте, барышня. Долго изволите почивать.
— Спится хорошо.
— Наверно, до свету на посиделках была?
— Ну, до свету.
И принялась умываться.
Костя вышел из той избы неожиданно.
— Ага, вот он какой! Ну, здравствуй! — подошел он и протянул мне руку. — Познакомимся. А то все тут: «Петя да Петя». А какой он, этот Петя, не знаю.
— Неужели вспоминали? — спрашиваю я.
— Каждый день.
— Кто же?
Тут Костя взглянул на Лену и подмигнул ей. Она смутилась и покраснела.