Чтение онлайн

Сначала входит незнакомый человек, за ним староста и сборщик податей с книгами и счетами, потом отец. Остальные в сенях и на улице.

— Как же не знаешь, сколько за тобой? — совсем не грозно спрашивает высокий, хорошо одетый. — Ну-ка, посмотри, сколько за ним? — обращается он к сборщику.

Тот кладет книгу на стол, торопливо ищет.

— Податей за этот год тридцать пять и пятнадцать копеек. Выкупных восемь рублей. Недоимок за прошлые годы девяносто три рубля и пени по недоимкам семнадцать рублей двадцать копеек. А всего, итого…

Он щелкает на счетах, щелкает громко и редко, будто прислушиваясь к звуку косточек. Отец смотрит на счеты, мать замерла.

— Итого — всего сто пятьдесят три рубля сорок копеек.

— Словом, полторы сотни, господин податной инспектор, — говорит староста и чему-то смеется.

— Деньги приготовил? — спрашивает податной.

— Ржицы продал, маненько припас.

— Сколько это — «маненько»?

— Да ведь сколько…

Отец вынимает из кармана грязный платок и медленно развязывает. Там — скомканные бумажки и мелочь. Он их кладет на стол, начинает считать.

— Девять рублей семь гривен.

— Что девять рублей семь гривен? — недоумевает податной.

— Продал хлебца, и все тут. Остатки, хлеб-то, продал.

— Ну-ка, поищи в кармане.

Отец послушно вывернул карман.

— Нет, глядите.

— В другом поищи.

Тут отец усмехнулся.

— У меня, господин инспектор, всего-то «дин карман.

— Как один? — удивился податной и посмотрел на отца.

— А так и один. Какое у меня хозяйство? Хоть его все продай, и то половину кармана не наберешь. Зачем мне другой карман?

— Сборщик, возьми деньги. Отметь. Скот какой?

— Лошадь.

— Овцы?

Отец хотел что-то сказать, но староста незаметно отстранил его и, все еще улыбаясь, быстро заговорил:

— Господин податной инспектор, это такая беднота, что ни с кем не сравнять. Коровенка дохлая, овец нет, лошадь — кляча. Зато ребятами бог не обидел. Сколько у тебя, Иван?

— Сам десятый, — ответил отец.

— Вон сколько… целое стадо. Пастухи они, нищие. Вон у них пастушонок лежит на кутнике… Ты что лежишь? — спросил меня староста.

— Захворал, — ответил я хриплым голосом.

— Бедность — это уже верно, — проговорил и сборщик. — Взять да продать туг совсем нечего. Одни лохмотья. По миру ходят.

— Знаем эти разговоры, — сказал податной. — Иди покажи сундуки.

— Можно, — засуетился отец. — Мать, иди покажи пм сундук.

— Чего в сундуке-то! — совсем опавшим голосом сказала мать. — Нет там ничего.

— Иди, баба, иди! — прикрикнул староста. — Раз велят, надо.

Они вышли из избы, направились в нашу худую мазанку. Скоро вернулись оттуда с пустыми руками. Я спрыгнул с кутника, подбежал к окну. Вот они прошли мимо. Повернут к амбару или пойдут к Ивану Беспятому? Сзади плетется отец.

Входит мать. Она слова сказать не в силах.

— Совсем ушли?

— В амбар черт понес. Гляди, последний хлеб выгребут.

— А ты ступай и не давай.

— Плетю огреют. Там три архаровца на лошадях.

Мы стоим с матерью, дрожим и ждем, когда вернется отец. Что-то его долго нет. Я сижу на лавке, внутри у меня горит, во рту горько, горло пересохло.

— Идет, — шепчет мать.

Мимо окон, согнувшись, прошагал отец. Он входит в избу, тяжело вздыхает.

— Что молчишь?

— Две меры ржи взяли да три овса.

— И черт с ними! Подавиться бы им нашим хлебом!

— Это так, только пригрозили опять прийти. Велят доставать еще сорок целковых.

— Пса им вонючего! — кричит мать.

Они долго не выходят из избы и все поглядывают в окна. Они боятся, как бы «те» снова не вернулись.

— Скажи, мать, старосте спасибо. Овцы-то улетели бы…

— Шкалик вина ему надо поднести, — решает мать. — Хороший староста.

Гроза миновала. Когда не стало слышно крика, отец полез за пазуху и вынул оттуда бумажку.

— Вот, — показал он матери, — трешница на праздник осталась.

И отец и мать воровато смеются.

— Дай-ка, я сама спрячу, а то потеряешь.

Отец отдает ей трешницу, сам выходит из избы.

Мать вынимает холсты, прячет в один из них трешницу и несет холсты обратно в мазанку. Я с кожуха печки достаю календарь.

Через некоторое время снова прибежала неугомонная Мавра. Она завопила так, будто топор опускается ей на голову.

— Ба–атюшки, что в том конце иде–от! Настоящее светопреставленье. Теперь у них все, все пропало! Теперьче, кумушка, все дело рухнуло! Дочиста, дочиста, как липку ободрали.

— Про кого ты? — испугалась мать.

— Про Клюшкиных, кумушка Аринушка. У Клюшкина Евсея злыдни. Он с топором, девка с вилами, а стражники греют и греют их с плеча. И все, все отбирают!

— Небось, не девичье отбирают.

— То-то и беда, то-то и ужасть, что у девки! Весь сундук вытряхнули. Все, как есть, все, все. Уж и соседи-то им: «Э–эх, вы, у кого берете? Девка-то замуж собралась, кровью–потом заработала, а вы, как волки!» Староста было заступился, а они и на старосту с угрозой. Девка, легла на недошитое одеяло, — хорошее такое, голубое, — и не дает. А материю уже выбросили, и поддевку треплют, и уж, кумушка… Ну, дыханье захватывает глядеть на них! Ревмя ревут! Не знай, какой уж будет конец. Я прямо к тебе. Пойдем, кума, показнимся. Эдак вся Агашкина жизнь загубится. Нешто ее голую возьмут теперь за Илюшку?

Мать торопливо повязывает платок и на ходу мне наказывает:

— А ты никуда не ходи. Я сейчас приду.

— Ладно, куда я денусь!

Наверное, мать с кумой Маврой не успели мимо пяти изб пройти, как я уже соскочил с кутника, обулся, оделся, надвинул картуз и — бегом из избы. Вон и подводы на дороге. Возле них толпа. Крик, плач, рев, блеяние, кудахтанье. Но некогда разглядывать, что навалено на телегах. Только подсчитал, что подвод теперь уже восемь. Бегу к избе Клюшкиных, Осматриваюсь — нет ли поблизости матери.