Чтение онлайн

Он… что сказал?

— Зачем…? — Я даже не знаю, хочу ли услышать ответ.

«Считает тебя блядью…»

Мне в лицо, как плевок.

И даже если я заслужила…

После побоев, сломанных ребер и синяков, которые отпечатались у меня под кожей, я была уверена, что умею справляться с болью.

Не умею.

Я ничего и не знала о боли до этого момента.

— Хотел посмотреть, как эта старая тварь истечет желчью. Надеялся, что он сдохнет, но не с моим счастьем.

Рэйн говорит обо всем с таким выражением лица, словно для него все это — просто игра в боулинг: главное выбить страйк, а чьим сердцем — да не все ли равно?

— Он не поверит. — Кого я убеждаю? Островский уже ухватился за эту идею, уже направил своих ищеек по этому следу.

— Да в общем срать, что он там думает. — Рэйн передергивает плечами и сует карту в карман моего пиджака. — Там достаточная сумма, Красотка. Эта квартира оплачена на две недели вперед. Ты можешь жить здесь все это время, трахаться со мной и рассчитывать на мою защиту.

— Целых две недели, — язвлю я.

— Это лучше, чем ничего, — отзеркаливает он. — Потому что я — единственный человек в этой сраной стране, которому плевать на деньги и связи этого мудака. И единственный игрок на твоей стороне.

После прошлой ночи…

Это слишком жесткое приземление в пустоту и ничто.

Почему меня так заело?

За внутренности, за печенки, за ту херню в моей душе, которая, как я думал, давным-давно сдохла и избавила меня от деструктивных эмоций привязанности и… тепла.

Я ведь сам надиктовал условия: мы трахаемся, взамен я оплачиваю ее свободу.

Никаких сантиментов и прочего розово-поняшного дерьма. Только договор и максимально прозрачные условия.

А так бомбануло, что до сих пор еле держусь, чтобы не послать на хуй весь этот цирк и вернуться туда, где я был счастлив все эти четыре года. Е думая о ней, не вспоминая эти глаза и запретив себя вспоминать о том, что эта женщина воспитывает… мою сестру.

Долбаное… все!

— Ты не имел права влезать в нашу жизнь, — злым надорванным шепотом говорит Анфиса. Полыхает изнутри так, что страшно обжечься. Или не страшно? — Думаешь, можно вот так запросто приехать, влезть в то, о чем и понятия не имеешь, испортить все — а потом делать вид, что это вообще не твоя проблема?!

Успеваю протянуть руку и перехватить ее за щеки.

Двигаюсь навстречу, пока между нашими губами не останется миллиметр просвета.

Она же вот этим ртом умоляла трахать ее.

Орала, как блаженная, когда вставлял ей по самые яйца.

А теперь — Снежная Королева, и ебала она всех в рот. Что ей какой-то мальчишка с понтами?

— Я имею право на все с тех пор, как ты мне его продала, — так же зло шиплю в ответ. —

— Нет, — огрызается Монашка. — Александра — моя дочь! Моя! Понял? Она не ваша с Островским игрушка!

Каждый раз, когда Красотка миксует в одном предложении наши с подонком имена, хочется помыть ей рот с мылом. Чтобы дошло, наконец, что я — не он. Даже если мы с ним одной крови и во мне до хера такого же дерьма — мы разные!

— Только очень любящая мужчину женщина будет так отчаянно сражаться за его потомство. Да, Монашка.

— Думай, что хочешь, Роман. Мне плевать. Я хочу денег и покоя для себя и Александры. Так что, — она хватается за мое запястье обеими ладонями, — я буду с тобой. Раз такие условия. В конце концов, в мире не осталось мужчин. Только взрослые твари и мальчики с комплексами неполноценности.

Нужно признать: четыре года рядом с мудаком не прошли для нее даром.

Монашка отменно научилась давать по яйцам.

Я бы сказал — овладела техникой бесконтактной кастрации.

Почему просто не сдаться? Не попросить о помощи? В этой войне против Островского, мы по одну сторону баррикад.

— Знаешь, — никак не угомониться Монашка, — вы с отцом — одного поля ягоды. Делаете что хотите и когда хотите. Для вас все люди — просто игрушечные зверушки. Пока не станет скучно, и придет время менять зоопарк. Можешь делать со мной что хочешь — мне все равно. Я давно разучилась бояться. Но не смей трогать Алексу!

Она так яростно бьется за дочь, что я чувствую себя расстрелянным в упор этой звенящей ненавистью.

Согласилась.

Разве не этого я добивался?

Тогда почему же так хуево?

Как будто в игре в шахматы меня предали собственные фигуры.

— Я никогда бы не причинил вред ребенку, — говорю сквозь зубы.

На мгновение кажется, что она морщится как от сильной боли, но я устал заглядывать в эту женщину. У меня от ее заебов мозг ломается.

— Я бы не выжила, если бы верила всему, что говорят Островские, — бросает Монашка и я первый сбегаю с поля боя.

Тысячу раз пожалев о том, что предложил ей деньги, а не защиту.

Когда дверь за Рэйном закрывается, я со всей тяжестью наваливаюсь на нее спиной.

Это все нервы.

После ночи, когда я была так безумно оторвана от реальности, тот звонок и наш тяжелый разговор превратились в огонь, сжегший мои крылья. За четыре года я так научилась всегда быть на страже и всегда ожидать только плохого, что капли нежности и внимания оказалось достаточно, чтобы разбить стену моей бдительности.

И о чем я только думала, позволяя Рэйну ехать к отцу раньше меня?

Что он поедет туда, чтобы… что? Заявить на нас с Капитошкой свои права? Сказать, что Островский больше и пальцем нас не тронет?

Господи, как глупо.

У отца и сына старые счеты и раны, которые никогда не заживут. А я просто промокашка, об которую каждый из них вытирает ноги со своей стороны.

— Мамочка, тебе плохо? — В коридоре появляется Капитошка с криво заплетенными косами.

Я уговариваю себя не реветь.