Чтение онлайн

– Я так сожалею, что приходится беспокоить вас, – сказал Меткалф, – но я действительно обязан лично передать это мисс Барановой.

Охранник стремительно сунул взятку в карман куртки, не забыв настороженно оглядеться по сторонам.

– В таком случае чего вы ждете? – сказал он, махнув Меткалфу, но не меняя своего официозного хмурого выражения лица. – Идите. Идите, да побыстрее.

За кулисами царила страшная суета; рабочие сцены перетаскивали огромные задники, среди которых был нарисованный вид китайского порта Куоминтанг с носом гигантского советского судна, резко вырисовывавшегося на фоне оранжевого неба. Возле урны курили несколько танцовщиков – одни одетые как русские моряки, другие – как китайские кули. Куда-то пробежали балерины в атласных пачках, изображавших китайскую одежду, в пуантах, с густо загримированными лицами. На Меткалфа пахнуло специфическим запахом сценического грима.

Балерина указала ему на дверь, отмеченную красно-золотой звездой. Чувствуя, что у него учащенно забилось сердце, Меткалф постучал в дверь.

– Да? – послышался приглушенный женский голос.

– Лана… – сказал он.

Дверь резко распахнулась; на пороге стояла она. Шелковистые черные волосы, собранные в тугой пучок, большие карие глаза, сиявшие из-под броско нарисованных китайских бровей, тонкий, чуть вздернутый, точеный нос, высокие скулы с яркими пятнами румян. От ее красоты захватывало дух. Она была сногсшибательна и казалась вблизи еще более ослепительной, чем на сцене, под лучами множества прожекторов.

– Что вы хотите? [58] – резко спросила миниатюрная балерина, не глядя на посетителя.

– Лана, – негромко повторил Меткалф.

Она вскинула голову, и в ее глазах мелькнуло узнавание. Выражение лица на долю секунды смягчилось, но уже в следующее мгновение вновь сделалось надменно высокомерным. Мимолетный момент уязвимости миновал, сменившись самообладанием, маскирующим изумление.

– Ах, не верю своим глазам! – прозвучал ее бархатный голос. – Неужели это действительно Стива, мой старый добрый друг?

Стива – так она когда-то называла его. Шесть лет назад она произнесла бы его имя мягким, шелковистым, почти мурлыкающим тоном; но теперь любовное прозвище произнес твердый голос, казавшийся – могло ли такое быть? – почти высокомерным. Она любезно улыбалась, как и подобало приме-балерине, снисходительно принимавшей изъявления восторга от одного из своих бесчисленных поклонников.

– Какая приятная неожиданность!

Меткалф не мог удержаться, чтобы не обнять женщину, но, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в губы, она резко отвернулась, подставив ему густо напудренную тальком щеку. К его удивлению, она уперлась ему в грудь своими изящными сильными руками, как будто хотела получше рассмотреть этого самого «старого доброго друга», но это движение, скорее всего, имело целью разорвать его объятие.

– Лана, – сказал Меткалф, – прости мне это вторжение, душка. – Душка – этим ласковым русским словом он часто называл ее в давно минувшие времена их любви. – Я приехал в Москву по делам и когда узнал, что ты сегодня выступаешь в главной партии…

– Как я рада тебя видеть. Очень мило с твоей стороны, что ты зашел. – Ее голос звучал чересчур формально, почти насмешливо.

Меткалф вынул из кармана смокинга черную бархатную коробочку и протянул ей.

Она не взяла подарок.

– Это мне? Как мило. Но теперь, если ты не возражаешь, я все же должна закончить гримироваться. Просто скандал, насколько в Большом в последнее время не хватает народу. – Она жестом обвела свою крошечную тесную гримуборную с трюмо с большими створками, маленьким столиком, загроможденным принадлежностями для гримирования: косметикой, щеточками и кисточками, лигниновыми салфетками для снятия грима и дырявыми хлопчатобумажными полотенцами, на которых были вышиты большие буквы Б и А – «Большой – Артисты».

Чувства Меткалфа пребывали в состоянии высочайшей восприимчивости, он улавливал каждую малейшую деталь.

– Нет никого, кто помог бы мне гримироваться. Это ужасно.

Меткалф открыл коробочку, продемонстрировав алмазное ожерелье, искрившееся на черном бархате. Светлана любила драгоценности, как и большинство женщин, но была необычайно требовательна не только к размеру и игре драгоценных камней, но и к уровню ювелирного искусства и остроумию замысла мастера. Он вручил ей украшение; она взглянула на него лишь мельком, казалось бы, без всякого интереса.

Но вдруг она рассмеялась высоким музыкальным голосом.

– Как раз то, что мне нужно, – сказала она. – Еще одна цепь на шею.

Она кинула ему коробочку; он машинально поймал ее, ошеломленный реакцией Светланы.

– Лана… – начал было он.

– Ах, Стива, Стива! Ты все такой же типичный иностранный капиталист, ведь так? Ты совсем не изменился, ведь правда? Ты заковал бы нас в цепи и наручники и воображаешь, будто мы не видим этого, лишь потому, что они сделаны из золота и бриллиантов.

– Лана, – запротестовал Меткалф, – это всего лишь маленький подарок.

– Подарок? – усмехнулась она. – Я больше не нуждаюсь в подарках от тебя. Ты уже дал мне подарок, мой дорогой Стива. Бывают подарки, которые держат, и сковывают, и порабощают, а бывают и такие подарки, которые растут.

– Растут? – переспросил донельзя расстроенный Меткалф.

– Да, мой Стива, растут. Так же, как гордые стебли пшеницы в колхозе. Как наша великая советская экономика.

Меткалф уставился на нее. В ее голосе не было и следа иронии. Весь этот разговор о колхозах и капиталистическом порабощении настолько не вязался с непочтительной Светланой Барановой шестилетней давности, которая так любила высмеивать сталинистские лозунги, коммунистический китч, пошлость – этим непереводимым на английский язык словом она называла дурной вкус. Что произошло с нею за это время? Неужели она включилась в систему? Как могла она произнести всю эту бессмыслицу? Могла ли она на самом деле верить в то, что говорила?