Чтение онлайн

Где-то глубоко в недрах того космоса, который звался Мальгиным, кто-то маленький и слабый ахал, изумлялся, ужасался, сжимался от страха и ожидания страха, умолял прекратить, пытался закрыть глаза и заткнуть уши, дрожащим голосом читал стихи и не мог вспомнить больше одной строчки:

Вспомнил еще одну строку:

И снова шум в голове, мелькание вихрей, взрывы, и грохот, и гул рождения вселенной…

– Тут все в одно место скучено, – пробился из шума чей-то тонкий голос, – заветы прошлого, и яд настоящего, и загадки будущего. [165]

Мозг пытался сохранить «я» человека, не дать ему раствориться в чужом сознании, оперирующем сотнями и тысячами мыслей и чувств одновременно, но это не могло продолжаться долго. Через мгновение психика человека не выдержала, и Клим потерял сознание, услышав последнюю фразу Держателя Пути:

– Вы видите ветвление метавселенных…

Потом он так и не смог вспомнить все переживания и впечатления, полученные им при подключении к сфере сознания Держателя Пути. Очнулся от прикосновения к телу чего-то холодного и приятного, как мокрое полотенце для путника в жаркой пустыне.

Чувства лгали – полотенца не было, как и пустыни, он лежал на черной плите в утробе Держателя Пути, а неподалеку играл в прозрачность – то появлялся, то исчезал – «миллионоглазый» богоид. Чувства человека лгали и здесь: «глазастый» призрак никоим образом не представлял собой облако с человеческими глазами, будучи сверхсложным образованием, поддающимся описанию только математическими формулами, причем из разделов метаматематики, неизвестной земным ученым, и жил он во многих вселенных одновременно. «Глазастым» богоид представлялся жалкому аппарату анализа человека, и даже интрасенсу и магу, коим стал Мальгин, он почти не открывал других своих черт, разве что внушал ощущение скрытой мощи и всевластия.

Чувства лгали хирургу также и в оценке формы, размеров, плотности и температуры Держателя Пути, хватаясь за наработанные стереотипы и железобетонный опыт поколений, и в оценке происходящих событий, в оценке равномерного течения времени, в том числе и при анализе собственных ощущений, сводимом к формуле: мыслю – следовательно, существую. Даже тело свое Мальгин продолжал видеть и осязать как тело человека, хотя оно претерпело множество изменений и вряд ли сейчас даже отдаленно напоминало человеческое. Чувства лгали для того, чтобы он не сошел с ума, но полагаться Мальгин мог только на них, поскольку интеллект не давал рекомендаций, безнадежно застряв на этапе предварительной обработки информации, полученной от встреч с Неведомым, Непонятным и Непостижимым.

– Поехали, – хрипло сказал Мальгин.

Держатель Пути молча швырнул его в горловину «сверхструны», вытянувшейся вдоль ствола Дерева Миров в бесконечность будущего.

Кратер был огромен – около тысячи километров в диаметре! – и почти полностью заполнен слоистым туманом. Но не это заставляло зрителей замирать от благоговейного восхищения и ломать голову в поисках причин явления – главное чудо кратера состояло в том, что он был бездонным!

Когда Хранитель сказал Джуме об этом, безопасник не поверил, но старый орилоун не обиделся, не зная таких человеческих слабостей, как обман и обида. Проверить сообщение Джума не мог, как и представить кратер без дна.

– Дырка там, что ли? – спросил он даже, опешив. – Жерло кратера пронизывает всю планету?

– Нет, – ответил Хранитель. – На планете когда-то провели эксперимент по расщеплению кварка, с тех пор она мертва. А кратер… от Паломника я узнал интересную гипотезу: эксперимент удался, но канал, связавший макромир галактик с микромиром элементарных частиц – кварков, преонов, глюонов, – остался.

– То есть кратер – это и есть канал связи макро– и микромиров? Действительно, экзотическая гипотеза. А вы точно знаете, что цивилизация погибла… из-за эксперимента?

Орилоун промолчал. Для него вопрос был риторическим. Джума тоже помолчал немного.

– А кто такой Паломник?

– Один из путешествующих по нашему участку метро. Говорят, он – одна из многомерных реализаций существа второй волны разума..

Джума подождал продолжения, однако Хранитель не стал пояснять сказанное. Тогда безопасник еще раз вылез из пещеры орилоуна на его крышу и долго любовался кратером, диким неземным пейзажем в противоположной стороне и сплюснутым синим солнцем над горизонтом. Планета во многом напоминала Землю, имела почти тот же газовый состав атмосферы и ту же силу тяжести, но живых разумных существ уже не кормила…

Проснулся Джума с чувством утраты и печали.

Часы в потолке спальни показывали шестой час утра, в комнате было светло, и за стеной кто-то напевал. Вставать не хотелось, но Джума вспомнил, что в семь придет Ромашин, и заставил себя прервать привычную цепь утренних ассоциаций, непременно приводящую к воспоминаниям о Карой. Она все еще работала с ксенологами над Маатом, звонила редко и то лишь для того, чтобы перекинуться парой ни к чему не обязывающих фраз. В таких случаях Джума всегда вспоминал великолепное высказывание Элберта Хаббарда: «Не понимающий вашего молчания, вероятно, не поймет и ваших слов». Карой не понимала молчания Джумы, и надеяться на восстановление прежних отношений было все трудней.

Час безопасник потратил на зарядку и обычную утреннюю программу тэквондо, принял душ и приготовил завтрак на двоих. Ромашин позвонил ровно в семь, ни секундой раньше, ни секундой позже.

– Как спалось?

– Нормально, – сказал Джума, впуская гостя. – Один я всегда сплю как младенец. Под утро видел сон, будто я снова смотрю на глубокий кратер. Видимо, причина его появления потрясла меня больше остальных чудес, вот и снится.

В гостиной он кивнул на столик, накрытый для двоих.

– На всякий случай я приготовил завтрак и на вас.

– Не откажусь, – кивнул Ромашин, осматриваясь.

В квартире безопасника он оказался впервые.

Сверхсовременный мебельный гарнитур Хана создавал неожиданные пространственные и цветовые эффекты: иногда комната будто таяла в искристом мерцании, открывала «дальние дали» или «окна в космос», затем сжималась в тесный кокон из сверкающих паутинных полотнищ и золотых сетей и снова распахивала дверь в «иные миры». Почти все предметы гарнитура – от кресел, дивана, стенных панелей до приставки «домового» и видео, книжных полок – меняли форму в зависимости от игровых комбинаций, управляемых «домовым», и лишь два из них оставались неизменными при всех превращениях: столик с завтраком и витейр в рост человека – объемное голографическое фото Карой Чокой. Ромашин задержал на нем взгляд. Помолчав, спросил: