Преемник
Шрифт:
— Ты вправду пришёл за ним? — старик смотрел на противоположный берег.
Рука его скользнула за пазуху. Луар шагнул вперёд, как пьяный, которого толкнули в спину. На жёсткой ладони старика лежала золотая пластинка со сложным фигурным вырезом.
— Он ржавеет, — сказал старик шёпотом. — Видишь, он ржавеет.
Луар не слышал. Весь мир сжался до сокровища на старческой ладони.
— Ты… — старик чуть усмехнулся, — никогда не читал… завещания Первого Прорицателя. Тебе не понять…
Луар протянул трясущуюся руку.
— А зачем он тебе нужен? — легко спросил старик. — Так ли нужен, как ты думаешь, а?
Неуловимое движение рукой.
— Не-ет!
Луар захлебнулся криком.
Блеснула на солнце золотая цепочка; Амулет Прорицателя, выстраданная Луаром вещь, пустился прыгать по гладкой зеленоватой поверхности.
…Вода обожгла — так, будто он бросился в костёр. Глинистое дно выпало из-под ног, и на секунду он увидел водную гладь изнутри — колышущаяся светлая плёнка с шариками пузырей. И впереди — маленькая золотая комета, пластинка, опускающаяся на дно, влачащая за собой тонкий хвост цепочки.
Его руки впились в мутную ледяную воду. Он видел только свои руки цвета мертвечины, зелёную воду и белый песок на дне; на миг испугался, что потерял — но медальон звал его, тонкая пластинка стояла ребром, до половины утонув в иле.
И тогда его вытянутые пальцы коснулись Амулета Прорицателя.
Глава четвёртая
Ясным и солнечным, по-весеннему тёплым днём Флобастер объявил, что завтра — завтра! — мы покидаем город и трогаемся в путь.
Фантин обрадовался, как ребёнок. Бариан всё знал заранее, Муха довольно шмыгнул носом, а Гезина загадочно улыбнулась. Одна только я стояла с деревянным лицом, будто сельская невеста, которой уже на свадьбе показали наконец жениха.
Вечером все вместе отправились в трактир — пить и веселиться, радоваться весне и предстоящим странствиям. Я сидела в углу, цедила кислое вино и смотрела в стол.
Трактир был ещё полон, когда Флобастер железной рукой отправил всех спать — рассвет ждать не будет, ворота открывают на заре, дорога не снизойдёт к жалобам сонных лентяев, дорога любит лишь тех, кто выступает в путь затемно…
Я шла позади всех. Флобастер тоже чуть поотстал — и тогда я его окликнула:
— Мастер Фло!
Вероятно, он ждал от меня выходки — обернулся нервно, даже несколько суетливо:
— Ась?
— Я не поеду, — сказала я.
Весь вечер я мучительно сочиняла эту короткую фразу. Весь вечер я боялась вообразить, каким сделается лицо Флобастера; однако в переулке было темно — и потому я так его и не увидела.
Долго тянулась пауза; голоса, смех Гезины, хрипловатый басок Мухи отдалялись по улице.
— Он бросит тебя, — спокойно сказал Флобастер. — Он бросит тебя и забудет. Ты наймёшься служанкой в какую-нибудь лавку, всю жизнь будешь мыть заплёванный пол и выслушивать брань. А когда жирный хозяин станет тискать тебя где-нибудь в кладовке, ты будешь вспоминать своего благородного рыцаря и глотать слёзы…
Мне стало холодно. Он говорил бесстрастно и в то же время убеждённо — как пророк.
— И может быть, тогда ты вспомнишь и меня. И скажешь своей мокрой соломенной подушке, что старик, выходит, был прав… И кинешься вдогонку — но только зря, Танталь. Потому что такое не прощается. Никогда.
Он перевёл дыхание. Я стояла ни жива ни мертва.
— Знаешь, — он усмехнулся, — двадцать лет назад я сам мог стать лавочником и обзавестись выводком детишек… Но талант не тряпица, чтобы менять его на чью-то случайную ласку. Нашёлся добрый человек, который объяснил мне это… И я ему по гроб благодарен. Понимаешь?
Я молчала. От втянул воздух сквозь стиснутые зубы:
— А теперь скажи, что ты пошутила, и закончим этот разговор.
Где-то в темноте над нашими головами поскрипывал флюгер. Пронзительно заорал гулящий кот, ответил другой, грохнул ставень, на крикуна плеснули помои пополам с проклятьями — и снова тишина, нарушаемая теперь звуком стекающих с крыши ручейков.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Потому что ответ мой был предопределён. Потому что предстоит ещё узнать, смогу ли я жить без сцены и без труппы, — но вот без Луара мне не прожить точно. А Флобастер этого не поймёт. Я в его глазах… не хочется и думать, кем я представляюсь в его глазах. Лучше мне было ещё в приюте умереть от скарлатины.
Кошачий концерт возобновился на соседней крыше. Флобастер громко дышал в темноте.
— Я не поеду, — сказала я еле слышно.
Флюгер на крыше издал душераздирающую руладу.
— Как знаешь, — отозвался Флобастер глухо. — Прощай.
Повернулся и исчез в темноте.
Луар стоял посреди площади, и весенний ветер покачивал его, как деревце.
Он чувствовал себя, как человек, наконец-то оклемавшийся после долгой болезни; дорога помнилась смутно — был угар, исступление, потом ледяная вода — и сразу почему-то площадь с наглухо заколоченной Башней Лаш, с казнённой куклой перед зданием суда и этим самым зданием, в подвалах которого он был зачат…
Он с удивлением понял, что рад возвращению. Более того, всё путешествие в погоне за медальоном казалось теперь сказкой, рассказанной на ночь.
Эта мысль заставила его содрогнуться. Он сунул руку за пазуху — слава небу, медальон был на месте, и хорошо бы прямо сейчас положить его на ладонь и в который раз жадно рассмотреть до мелочей… Но нельзя. Луар почему-то панически боялся подставить Амулет под случайные посторонние взгляды.
Он с сожалением отпустил золотую пластинку, висевшую теперь у него на груди. Плотнее запахнул плащ; впрочем, площадь жила своей повседневной жизнью, ничуть не интересуясь Луаровыми тайнами. Площадь торговала и разгуливала; четыре ливрейных лакея, натужно сопя, протащили мимо безвкусно разукрашенный паланкин, и пухлая рука из затянутого кружевами окошка приветственно махнула зардевшейся цветочнице. У подножия Башни бродил безумный старик в развевающихся лохмотьях; пара зевак, видимо, деревенских, глазела на него, как на диковину. Рядом лоточник привлекал покупателей, ловко подкидывая в воздух круглые булочки с маком; хитрый уличный мальчишка поддел умельца под локоть, подхватил булочку, шлёпнувшуюся на мостовую, и, ретируясь, врезался на бегу в спокойно кормящуюся голубиную стаю. Голуби взмыли в небо, хлопая крыльями и осыпая площадь помётом; горожане морщились, счищая с одежды свежие птичьи отметины. Луар мрачно усмехнулся.