Преемник
Шрифт:
Я молчала, пытаясь сдержать всхлип.
— Да вроде, — он задумчиво поковырял в носу. — Похоже, тебя… Там ещё у мужика рога росли, это ты его, стерва, обманывала…
Он добавил очень грязное и очень точное определение моего поведения; я не удержалась и всхлипнула-таки. Господин Сова оказался театралом.
— Что ж ты, — он усмехнулся, — много парней перепортила, что рога такие нагулялись? Оторва, да?
— Да это не по правде, — прошептала я умоляюще. — Это театр… Выдумка… Я на самом деле не такая…
Он, по-видимому, не особенно мне верил. Хитро усмехнулся, потянулся, ухватил меня пятернёй — я сжала зубы, чтобы не крикнуть от боли. Рука его привычна была хватать и душить, потому жест, которой должен был означать ласку, оставил на моей груди пять пальцев-синяков.
— А здорово ты его провела, — сказал он удовлетворённо и сделал движение привстать — лежанка скрипнула под его огромным тяжёлым телом и в ту же секунду лицо Совы исказила болезненная гримаса:
— Ах, ты…
И он добавил опять-таки точное, но совершенно паскудное словечко.
— Подрезали меня, — он зло ощерился. — Тварюка одна подрезала… А то я бы тебя, девка… Вот так бы… — он смачно стиснул в кулак свою могучую волосатую руку, воображая, что именно и как он бы со мной сделал. В ужасе прижимая ладонь к пострадавшей груди, я вспомнила возмущение круглолицего: «Да он её в лепёшку сплющит, они же мрут после Совы»…
Можно поверить. Да, и мрут тоже. Я вознесла благодарность тому безвестному бедняге с его отчаянным ножом — и, будто, отвечая на мои мысли, Сова задумчиво поманил меня пальцем.
Я и так стояла прямо перед ним — а теперь оказалась стоящей вплотную, и мне казалось, что я слышу, как всё быстрее и громче пульсирует кровь в его бычьем теле. Дыхание Совы сделалось частым и хриплым — даже болезненная рана не могла подавить его звериной, неистовой похоти.
— Оторва, — прошептал он почти нежно, — потаскушка, экая ловкая…
В его устах это означало, наверное, «кошечка» или «ласточка». Я затряслась; лопата-ладонь, лежащая на моей спине, уловила эту дрожь:
— Не бойсь…
От него пахло потом и кровью. Он дышал горячо, как печка, и норовил не расстегнуть мою одежду, а разорвать. Я кусала губы, чувствуя, как моя собственная тёплая кровь течёт по подбородку; он опрокинулся на лежанку, увлекая меня за собой, придавил невыносимо тяжёлым телом, так, что, кажется, затрещали рёбра. Прямо надо мной оказались его освещённые факелом, выпученные, коричневые в крапинку глаза — я зажмурилась, желая немедленной смерти, и, сама не зная, что творю, двинула коленом в темноту над собой.
Страстное сопение сменилось приглушённым воплем. Сова откатился прочь, давая мне возможность продохнуть — но я не стала пользоваться этой возможностью. Вцепившись в толстую, как ствол, шею, я навалилась на него сверху, постанывая и бормоча:
— Ну давай же… Я так распалилася… Так распалилась…
Колено моё снова проехалось по ране — он взвыл и оторвал любвеобильную меня от своей широкой груди. Я обиженно всхлипнула:
— А… А?! Больно-а?
Свет факела падал на моё лицо — и в этом свете он смог прочесть на нём лишь страстное желание да ещё обиду: как же?
— Ы-ых… — протянул он горестно. — Такая девка… Ы-ых…
…Вскоре весь лагерь знал, что я редкостная штучка, что у мужа моего рога, как молодой лесок, и что я влюбилась в атамана страстно и безнадёжно. Совершенно поразительна была детская доверчивость подраненного Совы — он, привыкший брать силой всех подряд встреченных женщин, трогательно обрадовался моей так внезапно воспылавшей любви. Мужчины — как дети, угрюмо думала я, сидя перед разбойничьим костром в окружении волосатых рож. Как сучьи дети…
Рана Совы обещала затянуться через пару-тройку дней — я не сомневалась, что на нём заживёт как на собаке. Удрать из лагеря не представлялось возможным — вырваться из душной землянки уже почиталось великим счастьем. Я рассказывала Сове наизусть любовные монологи из трагедий, он, сентиментальный, как большинство палачей, проливал сладкие слёзы — а я мерила расстояние до кинжала за его голенищем, прикидывала бросок и последующий удар — и сразу хмуро отметала всю глупую задумку. Не смогу я ударить Сову хоть сколько-нибудь серьёзно. Новая царапина нам ни к чему, все мы помним, что случилось с беднягой, оцарапавшим его прошлый раз…
— Любовь моя подобна буре, Что страстно так ласкает ветви, И обрывает с них убранство, И в страсти корни обнажает, —декламировала я нудно, а Сова слушал, подперев щёку, и мне хотелось убить его.
Впрочем, вынужденно платоническая его любовь ничуть не мешала отправлению всех обычных разбойничьих потребностей — кто-то ходил в засаду, чтобы возвратиться потом с добычей; вернувшихся «с дела» пустыми нещадно пороли за нерадивость, а особым преступлением считалось утаить часть добычи, за это полагалась петля. В отряде царила злая и неделимая власть Совы — он ловко приближал одних и натравливал их на других, чем странным образом напоминал мне Хаара. Никто не чувствовал себя в безопасности, сегодняшнее богатство могло обернуться назавтра нищетой, плетьми или смертью, я понимала теперь, почему разбойники так беспощадны к своим жертвам. Любой из них жил на острие ножа, опасаясь не плена и казни, а расправы своих же собратьев и страшной опалы властелина-Совы.
Сова был из тех хозяев, которые не ограничиваются стрижкой овец и снимают с них сразу три шкуры. В нём было некое безумное желание разрушать — себя и всё, что вокруг. Мысленно я сравнивала его с садовником, обрывающим цвет, с рыбаком, истребляющим мальков; он не думал о завтрашнем дне, мне странно было, что власть его так велика и держится так долго, — но причиной была воля Совы, тоже ненормальная и сумасшедшая, воля безумца, поработившая весь отряд.
Сову боялись и почитали. Особой доблестью считалось выдрать по его приказу своего же сотоварища плетьми. Будучи рабами Совы, разбойники мнили себя властителями по отношению к купцам, крестьянам и случайным прохожим — то есть прочему миру; в собственных глазах эти лохматые, немытые, в драных штанах и золотых украшениях люди представлялись едва ли не наместниками всемирного владыки. Пробыв среди них два дня, я сама чуть не тронулась рассудком.