Чтение онлайн

Я объяснил товарищам, что, если генерал даже обманет, потеря невелика: всё равно его корпус обречён, а сам генерал снова будет в наших руках. Но если генерал трезво оценит ситуацию и сделает правильные выводы, то должен склонить свой корпус к капитуляции. Мы убережём сотни наших бойцов. Ведь на войне без риска всё равно не обойтись.

Сутки прошли. Вторые минули. Никаких вестей от Фалькнерса не поступает. Начал и я сомневаться в успехе этой затеи. Стало одолевать беспокойство: ведь предстоит перед командованием ответ держать. Грех на мне немалый — пойманного немецкого генерала отпустил!

На третьи сутки мы возобновили наступление. Но чувствуем, что сопротивление врага заметно ослабло. Целыми группами солдаты сдаются в плен. А генерала всё нет и нет. Внимательно присматриваюсь к каждому пленному. «Не переоделся ли Фалькнерс в солдатский мундир?» Не желает, видно, добровольно сдаваться. Но ничего, он не птица — не улетит.

Однако так мне и не довелось больше встретиться с генералом Фалькнерсом…

Со дня на день я ожидал вызова в штаб армии. Удивляюсь только, что очень уж долго не вызывают.

А спустя несколько дней я услышал удивительную историю.

В одном из воздушных боёв был повреждён наш «У-2». Лётчики вынуждены были посадить самолёт на широкой лесной просеке. Оба пилота выбрались из кабины и стали возиться с мотором, пытаясь его исправить. Вдруг их внимание привлёк треск сучьев в лесу, шелест опавшей листвы — будто брело по лесу заблудившееся стадо. Вдруг на поляну высыпала многочисленная группа вооружённых фашистов. Это произошло так неожиданно и быстро, что лётчики не успели спрятаться в укрытие. Выхватили наганы. Тут идущий впереди офицер высоко поднял палку, к концу которой был привязан белый носовой платок.

— Рус, не стреляйт! Мы есть сдавайс! — крикнул он.

— Стоять на месте! — звонким голосом приказал советский пилот и выстрелил для острастки в воздух. — Старший по чину, ко мне!

Подошёл генерал Фалькнерс. Он попросил считать их всех пленными и отвести к командиру, с которым на днях имел разговор.

— Хорошо, — сказали пилоты. — Сложите своё оружие вон на той поляне!

Пилоты были удивительно молоды, разговаривать почему-то они старались басом — видать, для солидности.

Пленные выполнили приказание. Пилоты вооружились их автоматами и сопроводили всю группу в нашу ближайшую воинскую часть.

Доложив командиру о происшедшем, пилоты сдали пленных солдат. Когда они, отойдя в сторону, устроились отдыхать и сняли шлемы, на их плечи упали волнистые волосы — у одного золотистые, у другого тёмные.

— Рус мадам! Рус мадам! — залопотали пленные, изумлённо переглядываясь.

Было чему удивляться. Им ещё не приходилось слышать о случае, когда кавалеров Железного креста сумели бы пленить молоденькие девушки.

Я тут же поехал в штаб полка, куда лётчицы сдали пленного генерала и его свиту. Там мне повторили слово в слово то, что я уже знал. Сказали, что женский авиационный полк, в котором служат эти девушки, находится поблизости.

Очень уж хотелось повидать этих смелых девушек, поблагодарить их: ведь они и меня здорово выручили. Кроме того, я был почему-то уверен, что повидаю там Рахилю. Но мне не повезло. Прибыв на место, я узнал, что полк перебазировался на другое место, ближе к фронту.

Мне рассказали, что Фалькнерса и группу сопровождавших его офицеров взяли в плен Ольга Санфирова и Магуба Сыртланова. Очень я тогда жалел, что не смог повидать их.

Мы с Чернопятко расстались в Гродно в первый день войны. А встретились мы с Иваном в Москве, в первый день окончания войны. До этого мы переписывались, иногда разговаривали друг с другом по телефону. Но что значат письма да телефонные звонки для друзей, которые не виделись уже несколько лет!

Чернопятко служил на Дальнем Востоке. В День Победы он прибыл в Москву на великий всенародный праздник.

Артиллерийские залпы на Красной площади возвестили всему миру об окончании войны, о нашей победе. Волнующие минуты переживала вся страна. Люди и смеялись от радости, и плакали. Я сидел дома у приёмника и вспоминал товарищей, с которыми довелось прошагать по стольким дорогам. Многим из них не суждено было дожить до победы.

Маргарита, празднично одетая, накрывала на стол. Старшая дочь помогала ей. Альфия возилась в углу с игрушками. Неожиданно из передней донёсся густой бас и раскатистый смех…

Иван не стал нажимать кнопку звонка. Он с шумом распахнул дверь и, поставив чемодан в прихожей, громко закричал:

— Гильфан, я приехал!

Мы обнялись. Долго стояли, не разнимая рук. У меня на глаза навернулись слёзы — впервые за всё время войны. Отступили на шаг друг от друга, глядим, будто всё ещё не веря, что наконец встретились. У Ивана тоже глаза увлажнились. А сам смеётся. Лицо у него смуглое от загара, обветренное. У глаз пролегли мелкие морщинки. И чуб не такой уже волнистый и густой, как был, — поредел. А виски словно мукой присыпаны.

Не знаю, сколько бы мы ещё стояли, если бы Маргарита не втащила нас в комнату и не усадила рядышком на диван.

— Как же так, Иван, не сообщил ни письмом, ни телеграммой!.. Как ты? Здоров ли?.. Поздравляю тебя, медведь, с днём нашей Победы!

— И тебя поздравляю, дружище!

Мы с Иваном просидели до самого утра. Вспоминали однополчан, товарищей, с которыми учились в академии, о том, сколько придётся трудиться, чтобы заново выстроить разрушенные войной города и деревни.

Иван рассказывал, как тревожно было все эти годы на дальневосточной границе.