Преступник
Шрифт:
Он снова сел на землю.
Вдруг послышались мальчишечьи голоса.
Он прислушался. Наверно, Эрол с Кайханом? Конечно, они. Эрол рассказывал фильм, который смотрел вчера.
Подошла Айла.
— Какой-то уличный торговец спросил меня о Джевдете, — сказала она.
Эрол уставился на нее.
— Ты что ответила?
— Сказала, что не знаю.
— Отец выгнал его из дому?
— Да, и больше не пустит…
— Жалко, — . вздохнул Эрол.
— Почему? — спросил Кайхан.
— Где он будет жить? Что будет есть?
— Тебе уже больше и пожалеть некого? — сказала Айла. — Как будто он не с тобой подрался и не разбил тебе нос!
— Я сам виноват.
— Подумаешь…
Айла убежала. Эрол снова начал рассказывать о фильме.
Джевдет был растроган. Не было бы здесь Кайхана, он обнял бы Эрола и помирился бы с ним. Но с ним был Кайхан… И к тому же он сын рогоносца. Может быть, в лицо ему и не скажут, но каждый будет думать об этом.
Эрола позвали кушать, и тот, продолжая болтать с Кайханом, ушел.
Джевдет осторожно вылез на улицу. Никого не было. Прежде всего надо где-то поесть. Он нашел маленький трактирчик, заказал котлеты с зеленым перцем и помидорами. Трактирчик был заполнен рабочими с папиросной фабрики.
Он ел и все время думал о Джеврие и Кости. Если бы ее не увезли, он все еще злился бы на Кости. Но Джеврие не было, его выгнали из дому, и он остался совсем один. Когда он вышел из трактирчика, его охватило странное чувство: он уже не сердился на Кости — ни на него, ни на его мать. Если бы он сейчас встретился с Кости и тот потащил бы его к себе, он не стал бы сопротивляться. Но сам он умрет, а не пойдет.
Засунув руки в карманы, Джевдет зашагал в сторону Бахчекапы.
Мысли о Джеврие не давали ему покоя. Если бы она сейчас была здесь! Пусть бы даже просила милостыню. На эти деньги они поели бы суп с требухой, а вечером пошли бы на берег моря, сели бы под тутовое дерево, он взял бы ее маленькую руку в свою…
На глазах у него показались слезы, он стер их ладонью. Он любил ее, как сестру. Она была ему ближе, чем Кости, и понимала его лучше всех. Накричит он на нее или даже побьет, она как ни в чем не бывало снова идет за ним, повторяя: «Джевдет-аби, Джевдет-аби!»
Где-то Джеврие сейчас?
А в это время она была еще в Стамбуле, под строгим надзором в доме одного цыгана на Сулукуле [46] . Она, не переставая, плакала, и чем больше плакала, тем сильнее ее били. Она не чувствовала боли, пусть бы ее убили, все равно. Ее даже в уборную не отпускали одну. Через несколько дней ее увезут куда-то в сторону Текирдага и не отпустят до тех пор, пока она не забудет сына Ихсана-эфенди.
Среди взрослых, огромных и усатых музыкантов Джеврие все время думает о своем Джевдете-аби. Больше всего ее огорчает, что она не послушалась Джевдета, когда тот предупреждал ее, чтобы она ничего не говорила Кости, и проболталась ему.
46
Сулукуле — улица на окраине Стамбула.
«Ох, если бы я не проговорилась! Лучше бы мне язык вырвали!» — думала она.
— Посмотрите, опять плачет, — ворчала старая Пембе. — Я тебе сейчас голову разобью.
— Ну и разбей! — со злостью ответила девочка.
Рядом сидел музыкант Хасан-ага с большими усами и чистил свою зурну. Он замахнулся и ударил зурной Джеврие по лицу. Со стоном она упала вниз лицом и громко заплакала: Хасан рассек ей губу. Теперь она понимала, что спасения нет. Неужели они заставят ее забыть Джевдета-аби? Нет, нет и нет!
— Я удавлю тебя, — снова закричала старуха, — удавлю!
Руки девочки окрасились кровью, капавшей из разбитой губы.
12
Обычно улыбающееся лицо кассира сегодня было серьезным.
— Не знаю, ничего не знаю! — Ихсан-эфенди растерянно развел руками. — Недостача, как ни прикидывай, не могла быть более одной-двух сотен лир. А на самом деле…
Он встретился взглядом с кассиром.
— Подумай хорошенько, — сказал тот, — может, жена подшутила над тобой или еще кто-нибудь?
— Жена? Ты сказал: жена? Моя жена не станет так зло шутить! Она ни разу не залезла ко мне в карман. А ведь это казенные деньги!
— Но кто же тогда?
— Не знаю, я ведь сказал, не знаю!
Кассир пристально посмотрел на бухгалтера. Вот так история! Если бы речь шла о какой-нибудь сотне, даже двухстах лирах, можно было бы как-то замять дело, пока еще никто ничего не знает. Ну, подождал бы… Старику могли бы помочь близкие, друзья, как-нибудь выкрутился бы. Но ведь не хватает трех тысяч лир!
Он снова взглянул на Ихсана-эфенди. Тот стоял, опустив плечи, бледный как смерть. Его рука, которой он держался за край конторки, дрожала. Никогда еще с ним не случалось ничего подобного.
Он тяжело вздохнул.
— Что у вас там такое? — спросил вдруг бухгалтер.
Кассир, стараясь избежать взгляда начальника, уткнулся в счета. Ему-то в конце концов все равно, но ведь жаль беднягу.
— Я вас спрашиваю, Ихсан-эфенди, — повысил голос бухгалтер. — Почему не отвечаете?
Ихсан-эфенди уставился пустыми глазами на начальника. Но так и не проронил ни слова.
— Что вы на меня так смотрите?
В большой комнате все ручки были брошены на столы, замолк скрип перьев, стук пишущих машинок и арифмометров. Все повернулись к Ихсану-эфенди. Со стариком сегодня что-то случилось. Странный, очень странный у него взгляд. Почему он не отвечает? А какой бледный!
Бухгалтер встал и подошел к Ихсану-эфенди.
— Что с вами, старина?
Ответа не последовало. Он взял Ихсана-эфенди за руку. Холодная как лед рука дрожала.
— Вы больны?
Снова пустой, бессмысленный взгляд.