Превыше чести
Шрифт:
— Опаздывают, — шепнул кто-то за спиной Тэйглана.
— Пожалуй, — таким же шепотом согласился невидимый собеседник; Тэйглан не стал оглядываться, чтобы посмотреть, кто говорил. Ему было совершенно безразлично.
Наконец послышался давно уже ожидаемый перестук копыт по мостовой, и на площадь вступила старая облезлая лошадь, медленно влекущая за собой похоронную телегу. В телеге, подвернув под себя ногу и ухватясь левой рукой за низкую бортовину, сидел Даллен в полном парадном облачении и даже при графской короне.
Толпа заволновалась; люди становились на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы бросить взгляд на своего вчерашнего любимца. И ведь было на что посмотреть! Нет, Даллен и прежде, конечно, не мог похаять свою внешность — но и смазливостью особой не отличался. Его это, впрочем, не волновало совершенно — граф йен Арелла располагал к себе сердца отнюдь не правильностью черт. Но здесь и сейчас, убранный для казни, как для праздника, Даллен был обжигающе красив. Особенно хорош был его рот, всегда такой щедрый не столько на слова, сколько на веселые песни и мягкую полуулыбку, а теперь крепко сжатый. Сколько красивейших девушек Шайла мечтали когда-то целовать этот упрямый сильный рот… и ведь нельзя поручиться, что все они вспоминают сейчас это желание с отвращением и стыдом. Такое бывает, и нередко: в преддверии смерти жизнь озаряет лицо последним отблеском красоты.
— Отчего так долго, Ральдэ? — отрывисто спросил король невысокого человека средних лет, который зачем-то покинул охрану, сопровождавшую телегу, и подошел к галерее.
— Последнее желание, ваше величество, — чуть смущенно, словно сомневаясь в собственной правоте, ответил Ральдэ. — Смертнику полагается.
— Действительно, — кивнул король. — И что потребовал этот мерзавец?
Ральдэ, преклонив колено, протянул королю узкий свиток, запечатанный совсем недавно.
— Написать завещание, ваше величество, — ответил он, — Смертнику дозволяется.
Король принял свиток из его рук. Уголок монаршего рта чуть дернулся, но больше король не выказал своего неудовольствия ничем… тем более что относилось оно вовсе не к Ральдэ.
— Приехали! — Стражник толкнул Даллена в плечо. — Вылезай.
Даллен пригнулся, снял серые сапоги из тонкой замши и лишь потом спрыгнул на мостовую. Все как и полагается. Осужденный преступник должен взойти на эшафот только босиком.
Эшафот был невысоким, но таким огромным, словно на нем собирались казнить одновременно сразу десятерых. Но ведь надо же было где-то разместить и плаху, и жаровню, и костер — да и самого Даллена, не говоря уже про палача и троих его подручных.
Даллен остановился на самой середине эшафота. Он стоял, широко расставив ноги и чуть приметно присогнув колени. Крепко стоял — будто ожидал, что своенравный эшафот с минуты на минуту вздыбится под ним и попытается сбросить, а удержаться надо непременно.
Он знает, что его ждет, понял Тэйглан. Ему тоже рассказали, и он знает.
— Начинайте, — вполголоса произнес король и махнул рукой.
Глашатай с треском развернул огромный свиток и приосанился. Над площадью зависла тишина.
— Сим объявляем всем благородным дворянам и доброму народу города Шайла о злокозненном преступлении вероломного графа Даллена йен Арелла…
Глашатай говорил и говорил, но Тэйглан его почти не слушал. Какие слова можно найти, чтобы назвать преступление Даллена так, как оно того заслуживает? И как назвать человека, способного не просто убить посла, но — в спину? Злокозненный — этого определенно мало…
— …оный же вероломный изменник граф Даллен йен Арелла…
Толпа глухо роптала. Эти люди там, внизу, тоже не знали — а как можно назвать того, кто ради минутной вспышки злобы способен бросить родной город под клинки разъяренных мстителей? Вероломный? Так ведь и этого слова ну никак уж не довольно…
— Да будет сказанный отступник Даллен йен Арелла предан в руки народа найгерис, дабы они покарали его мучительной смертью сообразно своим обычаям и законам, а прежде того лишен чести и достоинства в виду короля Шайла, всех его благородных дворян и доброго народа.
— Быть по сему, — тяжело молвил король.
Едва только его губы сомкнулись, палач отошел на шаг, примерился и залепил Даллену пощечину — страшную, оглушительную, со всего размаха. Кого другого, пожалуй, и вовсе бы сбило с ног, но Даллен устоял.
Толпа, всегда и везде жадная до кровавых пыток и казней — впрочем, в Шайле очень и очень редких, — ахнула: слитно, протяжно, почти сладострастно. Еще бы — не каждый ведь день такое увидишь. Пощечина, нанесенная даже не рукою равного, а презренной рукой палача, — да подобного еще ни с одним дворянином не случалось. Позор несмываемый, неизгладимый ничем. Поистине вечный.
Нет, подумал Тэйглан, положительно в Шайле тоже знают толк в возмездии. Да и то сказать — если людям, которые чудом избежали гибели и знают это, выдать виновника того, что их едва не погубило, фантазия у них обычно разыгрывается просто безудержно, причем не по-хорошему.
Даллен резко, коротко выдохнул и поднял руку — но не к лицу, на котором пламенел след палаческой ладони, а к застежкам плаща.
— Сначала венец, — напомнил палач. — И перстень.
— Забыл, — ровным спокойным голосом ответил Даллен. Он сдернул с мизинца правой перчатки сердоликовый перстень с гербовой печатью, передал его подручным палача и снял с головы узкий золотой обруч — свою графскую корону.
Венец йен Арелла казался в огромной руке палача невероятно хрупким. Палач возложил венец и перстень на плаху и обнажил свой широкий меч. Тяжелый клинок быстро, как ртуть, выблеснул в солнечных лучах и всей своей мощью обрушился на тонкий обруч. Он не зря получал свои деньги, этот палач, — золотой венец разлетелся надвое. Еще взмах — и сердоликовая печатка раскололась под рукоятью меча.
Подручные быстро подняли с плахи обломки венца и перстня и швырнули их в костер. Нет больше графской короны йен Арелла — а то, что от нее осталось, ни один золотых дел мастер не возьмет даже в переплавку, пока преступное золото не будет очищено огнем.
Нет венца и перстня… и графства йен Арелла тоже больше нет. Есть земля, которую не зовут никак — до тех пор, пока не найдется для нее новый владелец, — а графства йен Арелла больше нет… нет больше для Даллена того замка, в котором он делал первые свои шаги… нет луга, по которому бежал по колено в росе… нет — и не было никогда… для него — не было… и дружины его, присягнувшей на его перстне, тоже не было… ни одной вассальной клятвы — все они умерли вместе с венцом, все ушли в небытие… и все люди, за которых он отвечал, для него мертвы — для себя и других они живы, но для него они умерли — потому что венца и перстня больше нет.