Придёт весна
Шрифт:
Один майор подошел к нам, козырнул и говорит:
– Посторонних прошу покинуть полигон.
Посторонняя это я. Вышла за ограду, топчусь меж сугробов. Назад поглядываю украдкой. Там затрещало, туча дыма поднялась, пламя багровое выше деревьев пляшет. Люди кричат, командуют что-то. Наконец, затихло. Ну, думаю, теперь можно. Вошла на кладбище. Гляжу - мамочка милая! На площадке все сгорело, снега даже следа нет, земля черная, спеклась, кое-где еще дымится. Воняет гарью, и эфиром, как у зубного врача. Танк на один бок накренился, жаром от него пышет. Пожарники сматывают шланги. Офицеры и наши лабораторские сгрудились в сторонке, о чем-то спорят.
Я тихонько к огнеметчику подошла и спрашиваю:
– Неужто такой ужас применять будут?
Он лицо повернул, глаза красные, брови опалились. Глянул поверх меня:
– Конечно будут. Выжечь их всех, гадов, как клопов!
Я даже испугалась.
– Как же будут? Ведь так мы вместе с клопами и дом спалим! Как на такой земле жить потом? Тут же сто лет ничего расти не станет!..
– Фашистов жалеешь?
– спрашивает солдат.
– А ты видела, как в Ленинграде люди с голоду мрут?
Потом посмотрел на меня, немножко в чувство пришел и отвернулся. А я стою дура-дурой. Ну как ему объяснить, что не фашистов мне жалко, а просто нельзя такое оружие применять. Иначе чем мы тогда от фашистов отличаться будем?
Подошел Борис Борисыч. Щеку пальцами трет, а пальцы в саже, и на щеке остаются черные полосы.
– Успокойся, - говорит, - не будут это применять. Не подписывает комиссия приемного акта. И правильно не подписывает.
Когда ехали домой, то мне показалось, будто с юга потянуло теплым ветром. А может, и на самом деле так. Пора уже, март на дворе. Прямо не верится.
* * *
И все-таки, скоро весна. Ветром нагнало тучи, снег почернел и тает. Говорят, будто немцы объявили, что с приходом тепла в Ленинграде начнется эпидемия, все умрут и защищать город будет некому. Это действительно страшная опасность. Полгода улицы не убирались, а в нашем госпитале так даже трупы не вывозили, а просто складывали во дворе в сарай. Некому было хоронить.
Теперь после работы мы выходим чистить улицы. А вчера приезжали грузовики, забирали из госпиталя умерших, увозили хоронить куда-то в Пискаревку.
Сегодня убираем набережную Мойки. Получили ломы и лопаты, а лома никто поднять не может. Так Люда и Клава приспособились вдвоем лед колоть. Они высокие, им удобно. Поднимут лом четырьмя руками и бьют. Отколют кусок, а я его волоком тащу в Мойку. Это потому что я маленькая. И какой только грязи и гадости в лед не вмерзло! Льдину до края дотащу, спихну вниз, вот и еще кусочек Ленинграда стал чистым. Врут фашисты - не будет эпидемии!
Наступил вечер, а на улице не холодно. Еще немного, и травка появится, разобьем огороды, станеть полегче.
Волоку я грязную ледыху, а у самой слезы на глазах. Немцы возле самых ворот стоят, но у меня такое чувство, что теперь все скоро сбудется: фашистов погоним, Ленинград вымоем, развалины разберем, а вместо прожженных просыпавшимися углями полов настелим белый дубовый паркет.
Вот только придет весна.