Придурок
Шрифт:
Рабочая смена клонится к закату.
Напротив сидит икроногая толстуха, безостановочно трендит:
— Помогите, Иван Силыч, не знаю, что и делать с Геркой! В ладу жили, не могла нарадоваться, а вот, как третья лялька родилась, сладу с ним не стало — приходит в ночь да за полночь, а то и вовсе… А как начнёт врать… ой! А я точно знаю, что он с такими же вон бродягами у девок… в Кирсараях. Мне не верите, спросите у него сами…
Сопленосые бабы-жалобщицы вызывали у Цыпушкина раздражение, хоть он и не подавал виду. И не мудрено: всякий раз, после каждой получки, не в милиции, а в кабинете Ивана Силыча жёны искали управу на благоверных. Частенько прямо здесь же, у начальника на глазах, супружницы устраивали домашние разборки. Иван Силыч не принимал сторону нерадивого семьянина, но и его крикливую половину не одобрял: «Чё ты здесь ноешь, а?! — мысленно ругался он. — Да огрей ты его на кухне сковородкой разок, чтобы мозги повылетали и выгони к чёртовой матери!»
Вот и сейчас начальник выслушал и со словами: «Понял — не звони» выпроводил хлюпающую молодайку, а к себе на допрос позвал виноватого.
— Ты чё же это, Герасим, выдрючиваешься-то, а? — нахмурился Цыпушкин и уставил на парня суровый взгляд из-под нависшего лба. — Получку домой не приносишь. Гуляешь. Смотри — такая женщина хорошая, а ты…
— Она? Фу, лужа затхлая! — хорохористый Герка брезгливо вскидывается. — Была хорошая, да вся вышла! А вообще… если хорошая — бери её себе!
— Чего-о?! Ты это…
— Да кисло мне с ней, вот чего! — жёстко перебивая начальника, признался Герка. — Ну гляди ты, Силыч, на кого она похожа! Она ж в ребятёшках вся утонула, пузо как у свиньи… тьфу!
— Мелюзга-то твоя?
— Не спорю. Детям даю, сколько надо, а с ней жить… — парняга тряханул косматым чубом. — Да и нет на свете мужика, который бы не левачил от своей! Убей — не знаю такого!
— Я такой! — горячо вырвалось у Цыпушкина. Он закурил, густо дымя в форточку.
— О-оо… Ну разве только ты-ы… — съехидничал Герка. Он откинулся на спинку, стал насмешливо рассматривать наставника. — Слышь ты, Иван Силыч… а чё ты в бабах-то… смыслишь вобще?.. Хм, рассказал бы…
Герка спохватился, прикусил язык. Он, конечно, сболтнул такое не со зла. Однослуживцы хоть и подшучивали на стороне, но любили начальника. И Герка — тоже. Но вот вырвалось больное… не поймаешь.
— Извини, Силыч, ну уж шибко ты правильный какой-то. Так на свете не бывает.
Работяга поспешно удалился. А начальник остался стоять у окна…
Вот уж и весна-красна проплясала свой срок. За нею укатилось и хлопотное лето. А осенью Иван Силыч, как всегда, отправился за здоровьем в «Лесной Уют».
Осень в тот год замешкалась, тепло растворилось, и ранняя зима по всем краям ударила трескучими морозами.
В собачий холод кожевники продолжали выполнять план, трудяги механического цеха крутить болты и гайки.
Своим чередом шла размеренная заводская жизнь, как тут неожиданно ворвалась жестокая новость и ошарашила наповал: в «Лесном Уюте» умер Цыпушкин! Да ладно бы умер, как все умирают, а то….
Мужики, очухавшись от шока, истерично ржали: «Вот придурок же, а! Ну и приду-урок…»
Серо. Мразко. Чудит снежная крутень. У пустой машины с открытыми бортами, шушукаются любопытные бабки, крестясь и притопывая валенками:
— Господи, беда-то какая… Слыхали хоть, как помер-то? Прямо, кто чё и говорит… Верьхом, будто, на врачихе помер?..
— Да уж слыхала. Лошадиные дозы, говорят, ему все годы вкатывала… жеребуха, чёртова! — торопливо подхватила разговор соседка. Подробности её распирали:
— Говорят, самого-то… едва с кобылы энтой стащили. А уж потом, мол, замотали прямо голого пальтушкой да и закинули в покойницкий грузовик. Закинули да и забыли у дороги… Так и валялся бревном промёрзлым. Родню ждал.
— Хм, «родня»… Да они разбежалися все, как вши по штанам! Я его обмывала-снаряжала в последнюю дорожку, — прошамкала подоспевшая старушонка. Она усердно протёрла ветошкой воспалённые глазницы:
— Сродственники называются! Тьфу! Ежлиф не завод бы, дак… А ведь у него и хозяйка, и продолжатели есть. Не безродный какой, — бабулька сунула тряпку в карман, подняла ворот фуфайки:
— Вишь ли: «брезговають они»! А когда на его шее сидели… — знатуха досадливо махнула корявой пятернёй. — Мы в та годи жили недалече…
— Ай-яй-яай… Сгубила, стерьва, творенье Божье! Такой хороший человек был…
— Да. Отлюбили мужика и — выбросили! Видишь, и так бывает! Ничего, Господь всех рассудит…
— Несут-несут!
— Лёгочко, мужики… табуретки придерживай… Ставь… Простимся.
Молчание… И друг скорбную тишину разрывает вопль. Долгий, надрывный:
«Ва-а-ня! Где ты, Ва-а-аня! Мо-ой Ва-аня-амилы-ый!..»
Вопль этот пронзает до костей… до слёз… до дрожи. Вопль, идущий из потаённого нутра, вытянутый из себя. И вот он уже летит… летит ангельской молитвой, способной пусть на время, но заглушить гнетущие мысли… Упокоить душу усопшего. «Ва-а-ня-а…»