Примавера
Шрифт:
– Добрый день, – неожиданно для себя произнес я и тут же добавил решительно, словно говорил это каждый день: – Я провожу вас?
Это был не вопрос: жизненная необходимость преобразовала интонацию в утвердительную. В моем обращении не было излишней вежливости или заранее подготовленных острот. Я просто знал, что должен проводить эту женщину. Она улыбнулась, молча соглашаясь, и так очаровательно сложила губы вишенкой, что мне тут же захотелось, чтобы они всегда вот так, удивленно-естественно, отражались в моих глазах.
– Меня зовут Диана, – мелодично пропела она и уверенно протянула тонкую руку, без притворства или надуманного кокетства.
– Марк, – нарочито громко ответил я и взял ее руку в свою.
Она была мягкой и теплой. У меня возникло странное ощущение чего-то родного и знакомого, чего-то из детства, что давало мне силы, пробуждало доверие и согревало. Ее прикосновение, напоминающее материнское, стало наградой за все предыдущие годы звенящей пустоты, стало оправданием моего существования.
Ее рука была как музыка, и мне показалось, что именно я смогу сочинить великолепную увертюру к нашей последующей истории. Я держал ее за руку и чувствовал… Чувствовал, что люблю эту женщину всем своим прошлым и настоящим. Ее появление было сродни приходу весны: весна ведь всегда, в отличие от других времен года, наступает неожиданно и вместе с тем торжественно, пробуждая дремлющие в природе силы, оживляя мир новыми красками и запахами.
Я в мельчайших деталях запомнил каждую черту ее необычной внешности, в которой прошлое как будто переплеталось с настоящим: ее нежное лицо, обрамленное каштановыми локонами, напоминало лица дам эпохи Возрождения. В ней не было ни капли жеманства, она казалась настоящей – и мне трудно подобрать здесь другое определение.
Диана ворвалась в мою жизнь со сдержанной улыбкой Джоконды. А ее удивительная кожа… Я, наверное, слишком чувствителен – сенсорик, познающий мир больше кончиками пальцев, чем органами зрения и слуха. Быть может, я продвигаюсь по жизни на ощупь и Диану тоже встретил в каком-то смысле на ощупь: как будто шел в кромешной темноте по длинному узкому коридору, держась за шершавую стену, и вдруг наткнулся на теплую нежную руку.
Какая-то незаконченность, своего рода некоторая угловатость в фигуре Дианы придавала ей особое очарование. Даже став матерью, она сохранила обаяние девичьего образа. А еще Диана была словно окутана непостижимой дымкой доверчивости и растерянности, которые также читались и в ее взгляде. Глаза ее напоминали мне глаза алжирских красавиц Ренуара. Диана была эклектична до невероятности, собрав в себе все нюансы эпох, но в этом она была и прекрасна, создавая для меня непостижимый уникальный образ женской красоты.
Диана была моим спасением. Она стала оправданием моего существования. Я должен был доказать, что я лучший, не разочаровать любимую женщину. Диана придавала особый смысл всему и словно дышала весной. Да. Да… До встречи с ней я не различал запахов, не ощущал их оттенков и тонкостей. Диана пахла весной, настоящей весной с набухшими почками, ароматом пробуждающейся сирени и только что распустившейся мать-и-мачехи. У нее был особый, чуть терпковатый запах. У каждой женщины есть такой свой запах, который невозможно заглушить даже самыми сильными духами, и мы, мужчины, всегда его чувствуем. Может быть, я беру на себя слишком большую ответственность, говоря от лица всех мужчин. Во всяком случае, мне казалось, что так у всех. Мы часто гуляли в парке, и я любовался природой, в которой вершилась своя история, не выдуманная, а реальная. Подснежники сменялись незабудками, а те – иван-да-марьей. Я держал Диану за руку и был счастлив.
В десятом классе каждый задавался сложным вопросом выбора. Правда, большинство моих сверстников в то время интересовали больше свидания и всякие посиделки, попросту говоря попойки, когда кто-то умудрялся достать дешевого вина или портвейна. Я не встречался с девушками и не пил. Поэтому был мало кому интересен. Не то чтобы девушки совсем меня не интересовали или я был геем. Нет. Просто не встретил ту, которая бы пахла весной и слушала джаз. Поэтому я продолжал прилежно учиться и готовиться к вступительным.
Из всех институтов я не задумываясь выбрал Большой университет, физический факультет. Там было все необходимое. Физика и основы программирования, которое меня привлекало… Иногда я так погружался в учебу, что забывал поесть, и мама приносила мне перекусить в комнату.
Я помню вступительный экзамен по физике. Когда невыспавшиеся ребята с заплывшими глазами и всклокоченными волосами беспокойно переминались с ноги на ногу. Ждали прихода комиссии. Я же был так спокоен, что казался отстраненным, словно просто вышел погулять и неожиданно зашел на факультет.
– Парень, тебе, может, шпоры дать? Ты что-то совсем, – обратился ко мне невысокий веснушчатый молодой человек, стоявший рядом. – Кстать, меня Сеней звать. – Он улыбнулся. На щеках появились невероятно обаятельные ямочки.
– Марк, – тихо ответил я. И протянул руку.
– Ну так что, дать тебе конспект? Я два года ходил на подготовительные. – Сеня выглядел слегка взволнованным, но уверенным.
– Как-нибудь справлюсь. – Я снова улыбнулся. Мне было приятно, что незнакомый парень проявляет по отношению ко мне заботу и внимание.
Работу я закончил раньше срока. И тянул время, думая о какой-то ерунде. Почему-то пропевал, именно пропевал про себя песни «Битлз».
Когда я вспоминаю об этой своей уверенности, вернее самоуверенности, не могу поверить, что это действительно был я. Хотя эта решительность касалась только физики и собственно университета. У меня была какая-то внутренняя убежденность в правильности своего выбора пути и в том, что я уникален в своем роде.
Так было и с Дианой. Наверное, моя бабушка была права и я просто обладал незаурядной интуицией.
Я всегда обладал чутким обонянием. Архаичный механизм на каком-то молекулярном уровне действует во мне сильнее. Даже кофе я различаю по особым оттенкам и нюансам. Сначала это был ее запах, очень тонкий и нежный, с пикантной горчинкой. Он говорил о страстности ее натуры, скрывающейся за бледностью тонкого лица.
Первый поцелуй возвысил нас и стер все границы, в одно мгновение сделал даже самые невозможные вещи возможными. Отпустил все страхи, все сковавшие нас опасения и тревоги.
Не знаю, что в ней сводило меня с ума больше всего: ее белоснежная кожа, как у мраморных статуй, или огромные блестящие глаза, чувственные полные губы или ни с чем не сравнимый аромат гиацинтов и только что распустившейся мать-имачехи?