Пришлый
Шрифт:
И, действительно, иногда под его воздействием нечто менялось согласно просьбе, или вопреки ей, или вразрез, но и то, и другое, и третье служило для них доказательством его существования и бесконечно усиливало их веру в него, надежду на него, любовь к нему — и эта вера, и надежда, и особенно любовь, вследствие непостижимой взаимосвязи, наполняла его свежей, молодой, сокрушительной силой. Он не улавливал закономерности, но интуитивно что-то такое ощущал (мы помним, что все понятия здесь условны, верно?) — и оттого ещё больше стремился быть рядом с людьми, и прежде всего там, где их скапливалось великое множество и где его отчаянно призывали: на полях сражений, например, в больницах, аэропортах, тюрьмах. На заводах и фабриках, в институтах и театрах ему редко бывало так же комфортно; чувствовалось, что внимание конгрегации отдано чему-то ещё.
Но особенно его привлекали церкви: там воздух звенел не испуганно-истерической, но благостной и покойной, и очень питательной для него, энергией. Там он, продлевая удовольствие, медленно плавал над паствой, или сквозь неё, или — высший пилотаж! — сквозь алмазики слёз на щеках, манившие его блеском (его пролёт обыкновенно осушал влагу и рождал улыбки), и замирал над местами, откуда на одной ноте разноязыкой многоголосицей пронзительно неслось неслышное:
Спаси…
Сохрани…
Прости…
Исцели…
Верни…
Помоги…
И он купался в мучительном наслаждении, потому что ЭТО! БЫЛО! ХОРОШО!…
Мысли молившихся, мысли, которых он не понимал, объединяясь в конгломерат, наполняли его счастьем — и новыми силами, новым желанием действовать, двигаться, и он взмывал под своды храма и, под гулко гудящее снизу:
И изрек Бог слова сии, говоря: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя других богов пред лицем Моим…»
носился туда-сюда, колошматясь об стенки купола и едва не взрываясь от восторга бытия и упоения сопричастности — совсем как в давние времена, когда он был мал и несформирован, но очень уверенно делал то, для чего и был создан.
Amen.