Чтение онлайн

Дальше по коридору, в другой палате, лежали дети, которые должны были умереть. И часто я знал, когда это случится.

Думая о них, я понимал: «Завтра это ребенок умрет».

И на следующее утро я слышал шаги медсестры по коридору. Я знал, что кто-то из моих друзей умер.

Это были тяжелые дни. Я с трудом мог выносить все это. Стоило мне подружиться с кем-нибудь, как на следующий день он умирал. И только я знал об этом заранее. Это был настоящий ад.

Жизнь в таком месте сделала меня странным. И из-за того, что моя психика была неустойчивой, меня долго не выписывали.

Почему меня не выписывают? Потому что я ненормальный? А чем разница между нормальным и ненормальным?

Я очень много размышлял об этом. Я не мог сбежать. Нужно было что-то делать, чтобы выбраться оттуда. Я продолжал думать.

Я начал наблюдать за моим лечащим врачом. Когда я научился имитировать его поведение, меня сочли «нормальным». Это продолжалось дней десять. Однажды мне сказали: «Ты можешь ехать домой».

Но я абсолютно не изменился. Ничего не изменилось во мне, но…

Я начал чувствовать глубокое недоверие к тем взрослым, которые говорили: «Я же тебе говорил…»

Но я не хотел больше никогда возвращаться в больницу.

Так что с тех пор я продолжал копировать людей, которых мои родители и люди их поколения считали правильными.

Все это время одна и та же мысль не отпускала меня: «Что же я такое?»

Сколько себя помню, все мое окружение способствовало тому, чтобы я играл на фортепиано.

Начал я, когда мне было три года. Мой отец играл на трубе, и мои родители оба хотели, чтобы я играл на фортепиано.

В нашем доме слушали классику. В нем частенько звучала симфоническая музыка. Позже, однако, появились шансон и танго. Сейчас забавно вспоминать, но…

Так как мне нельзя было смотреть телевизор, я ровным счетом ничего не знал о рок-музыке.

Еще мой отец любил энка. [1] Но он никогда не слушал их дома — только за рулем. В его машине всегда стоял сильный запах ароматизатора, и для меня, которого сильно укачивало, это было настоящей пыткой. Это было похоже на опьянение. В то время, когда я чувствовал себя ужасно, играла энка. Мне хотелось как можно скорее выбраться из машины. Я зажимал уши руками и молился о том, чтобы поскорее выйти оттуда. Все это из-за энка. Я по настоящему их ненавидел.

Когда я слушаю энка теперь, я слышу хорошие мелодии. Но в детстве я не слушал тексты, а японская музыка, сама по себе, была несовместима со мной.

В моих нотных тетрадях было много детских стишков и песен, и все они были минорными. Почему японская музыка такая мрачная и депрессивная? Все мелодии такие печальные…

По сравнению с ней, классические произведения такие страстные и сильные. Яркие. Само собой, что иностранная музыка стала нравиться мне больше японской.

Учитель, который учил меня игре на фортепиано с трех лет, был хорошим человеком. Я любил играть на фортепиано. Может, так было потому, что мне нравилось быть с ним. Мне так нравилось заниматься, что я никогда не жаловался.

Как бы там ни было, я пошел в школу, и уроки игры на фортепиано перестали приносить удовольствие.

Когда мне исполнилось семь, я начал сомневаться. Занятия стали для меня чем-то унизительным.

Я чувствовал: «Меня заставили играть». Я страдал. Мы несколько раз переезжали, и мои учителя сменялись один за другим. Это была одна из причин, по которым я начал ненавидеть фортепиано.

В семь лет я чуть не утонул, помните? С тех пор мой мир стал открытой галереей.

В то время каждый учитель меня бил. Они ударяли меня по руке или по плечу: «Ты собираешься заниматься?», — говорили они. В моей душе разгорался протест. Я хотел бросить занятия, но родители бы мне не позволили. Я стал думать, о том, как этого добиться.

Единственно, что я мог сделать — это заставить учителя ненавидеть меня. Я обмотал дверь моего учителя цепью и закрыл ее на ключ, так что невозможно было войти. Он швырнул в меня камень и обозвал «хулиганом». Я его здорово разозлил, но я хотел только, чтобы он сказал: «Этот ребенок совершенно безответственный! Надо прекращать занятия». И еще я хотел, чтобы родители подумали: «У этого учителя не все дома».

Мое желание сбылось, и в 11 лет я смог бросить фортепиано.

Как только мне разрешили бросить фортепиано, я даже близко перестал к нему подходить. Сутками напролет я хулиганил.

Когда мне исполнилось 14, я подружился с одним странным парнем. Мальчишки, с которыми я играл, росли в совершенно различных семьях, и многих из них нельзя было назвать хорошей компанией.

Их семьи относились к неблагополучным, и ребята постоянно думали о том, чтобы сбежать из дома во внешний мир. Кроме этих ребят, никто другой всерьез о чем-то подобном не помышлял.

Но он отличался ото всех. Его мнение никогда не совпадало с мнением окружающих. И, хотя он тоже был хулиганом, бежать из дома он не собирался. На то были серьезные причины. Но прежде, чем я узнал о них, я обнаружил, что этот парень мне нравится, что я общаюсь с ним больше всех.

Однажды, когда мы прогуливали школу, он вдруг сказал:

— Моих родителей нет дома, зайдем ко мне?

До этого я ни разу не был у него.

Он всегда говорил: «У меня строгие родители», поэтому я даже не знал, в каком районе он живет.

Когда мы подошли к его дому, я увидел особняк с внушительными воротами. Я понял, что впервые общаюсь с человеком из такой состоятельной семьи. Потому-то он и не хотел никому показывать свой дом, и уж тем более, приглашать кого-то в гости.

Мы зашли в дом через сад, и в комнате прямо перед нами я увидел рояль. Этот рояль был намного больше того, что стоял в музыкальном классе у нас в школе.

— Чей это? — вырвалось у меня.

— Мой, — беспечно ответил он…

— Врешь!

— Нет, правда.