Чтение онлайн

— За новую жизнь и новые успехи, — продекламировал пришелец, разливая шипучую жидкость по фужерам. Они чокнулись, выпили, затем Клойтцер продолжил: — Дальнейшие нарушения множатся в геометрической прогрессии. Вспомни Бредбери: в прошлом даже бабочку нельзя убивать, а если сбросить в пропасть будущего студента мединститута, который впоследствии за годы работы на «скорой» спасет около сотни жизней. Реанимированные и вылеченные тобой больные потом жили и меняли мир, некоторые — производили потомство. Это потомство могло работать на ответственных должностях. Например, быть главнокомандующими, космонавтами, пилотами, руководителями проектов… А теперь представь, что в одночасье все они и результаты их предыдущей деятельности вдруг… все исчезнет! Только представь! Главное коварство катастрофы в том, что ты не знаешь — когда она тебя настигнет. Идет цепная реакция.

— Выходит, я вообще не имел права на такой поступок, — поежился Изместьев в костюме Фаревского. — Кто тогда спасет моих будущих больных?

— За будущих больных беспокоиться не стоит. Вот за тех, кого ты уже спас… за них предстояло поставить свечки. Ты прав, сейчас бы я тебя ни за какие коврижки в прошлое не отправил. Тогда же я недооценил последствий, стремясь выполнить миссию любой ценой и скорей улететь к себе. Но это не все, далеко не все! Вспомни, как развивалась цепочка: этот Самоделкин «вынул» тебя из реальности, поместил в клинику под электроды и начал имплантацию. Но дело в том, что он ее не завершил. Мы помешали. Прервали, сами того не ведая, процесс на полпути. Твой эрмикт, загруженный не до конца, подчеркиваю, отправился в прошлое и начал его менять. Завершения не было, Самоделкин не успел заложить твое «возвращение в реальность», и это — настоящая катастрофа.

— Стоп, машины! — чудом уцелевший в авиакатастрофе «косметолог» постучал вилкой по графину. — Даже если все так… Если я вдруг исчез… Скажем, не вышел на работу. Вместо меня больных спасать поедет другой доктор. Что-то не то вы бакланите, Карл Клойтцерович!

Пришелец сжал пальцами переносицу и зажмурился. Когда через минуту он вновь взглянул на доктора, в его глазах стояли слезы.

— Мне очень жаль, что тебя, такого неподготовленного, я отправил путешествовать во времени. Теперь вижу, как рисковал. То, что ты сейчас сказал, глупость сродни той, что пишут ваши фантасты. Я имею в виду прохождение материи сквозь время.

Клойтцер поднялся из-за столика, прошелся к эстраде, на которой в свете прожекторов прыгали девушки варьете. Вернувшись за столик, он взял графин с клюквенным морсом и начал рассматривать его на просвет.

— Вместо тебя на работу твой коллега может выйти лишь в одном случае. Если бы ты этот предстоящий отрезок времени еще не прожил. То есть, если речь идет о «предстоящем будущем», — пришелец звонко щелкнул пальцами перед самым носом доктора. — Постарайся понять! Ты уже, я подчеркиваю, реанимировал этих больных. А теперь представь, что тебя вдруг, как листок из дневника, где стоит жирная двойка, нагло выдирают из времени. А вместе с тобой и больных. Лекарство, тобой назначенное, вдруг исчезает из их крови. Слова, тобой сказанные, вдруг застревают в ушах. И ничего нельзя предотвратить. А в далеком 1984-м году одна реальность вдруг разрывает другую. Трещина проходит по времени, и ее не заштопать, не законопатить, так как механизм запущен из будущего. Остановить эту жуть можно только из будущего. Если бы мы тебя не отыскали на лыжной прогулке, человечество бы погибло. Но для этого прогулку надо было запрограммировать!!!

Понять в 2074-м, что планетарный коллапс вызван именно твоей пропажей, было … архи-сложно. Хотя исчезновение из реальности доктора-реаниматолога прописано в учебниках по эрмиктологии, но в критической ситуации до этого додуматься невыносимо.

— Неужели даже это прописано?! — вытаращил Изместьев чужие глаза. — За что такая честь? С трудом верится!

— Мы в Институте Времени провели несколько бессонных ночей, прежде чем сфокусировать причинно-временной промежуток до восьмидесятых годов прошлого столетия. Когда установили время, тогда и вспомнили про мою эрмикцию, и про твой случай. Но — с чего начать? Начавшийся коллапс уничтожил все следы.

— Понимаю, вам не позавидуешь в той ситуации, — сочувственно заметил доктор. — Самое время отчаяться.

— Были единичные случаи, я бы сказал, попытки… Люди накладывали на себя руки. Но, с другой стороны, не являлось ли обрушившееся на нас… своеобразным экзаменом на живучесть, непоколебимость системы. Грош цена всем нашим открытиям и достижениям, если бы они не помогли нам в критический момент! Я помнил, что ты хотел эрмицировать в себя самого в новогоднюю ночь с 1984-го на 1985 год. Туда я и направился. Тот самый Дед Мороз в очках, появившийся за пять минут до наступления Нового года… Я не учел, что у меня запотеют очки. Если бы я тебя увидел сразу, может, не случилось бы этого попадания.

— Так это был ты? — как ни старался, доктор не смог удержать отвисшую чужую челюсть. — Это тебе очки разбили? Пробкой от шампанского! Случайно получилось.

— Именно! — заметно оживился Клойтцер. — Пробка попала не тебе в глаз, а мне в очки. Это означало, что реальность изменена, что сверхзадача, вложенная тебе в подкорку коварным Самоделкиным, меняет мир, деформирует его. Но тогда я об этом не догадывался. Все вышло глупо!

— Глупее некуда. Я тебя искал потом…

— Это я сейчас понимаю и могу объяснить все до мелочей. Жанна изменилась строго по сценарию Самоделкина. Можешь воспринимать ее в том времени как воплощение его замыслов: не дать тебе, чего бы ей не стоило, проникнуть в свое тело образца 1984 года. И твой травмированный палец, и полетевшая мне в очки пробка… Она стояла на страже целостности твоей семьи. А я был, если можно так выразиться, как котенок слепой, ничего не мог объяснить. Получалось, что прилетел зря. Бутылка выстрелила в лицо человеку, которого быть в тот момент там не должно… Я оказался случайно! Значит, целью ставилось — отвести выстрел от тебя… В смысле, от Аркадия образца 1984 года.

— У меня сейчас башка вспухнет, все так запутано.

— Так как мне разбили запотевшие очки, — продолжал Клойтцер, стараясь не потерять нить «повествования». — То тебя-призрака, витавшего над головами, я увидел лишь на мгновенье. И понял одно, что ошибся с временем. В смысле, не туда прилетел. Без очков я тебе был не помощник. Пришлось возвращаться назад.

— Не солоно хлебавши, — успел вставить Изместьев.

— Мне было не до шуток. Раз пробка пролетела мимо, значит, реальность изменена. Значит, все не так просто, кто-то вмешался. Задача многократно усложнялась. А коллапс в будущем бушевал… Казалось, планета начала сжиматься, чтобы потом окончательно взорваться. Больше ошибок быть не должно, — так мы решили. Надо было действовать наверняка. Следовало убедиться, а прыгнул ли ты, как обещал.

— Очень интересно, — Изместьев на несколько секунд перестал жевать. — И что же ты увидел?

— В кого мне было эрмицировать в 2008-м году, как не в Кристину? Только ее я знал более-менее. Матушка ее, наверное, до сих пор некоторые нюансы той ночи не может объяснить. Но для себя я усвоил многое: первое — прыжка не состоялось. Твоего прыжка. Второе — клиника Ворзонина и шестнадцатиэтажка, с которой мы когда-то планировали твой прыжок, стоят совсем рядом, наложение поля бластера вполне возможно. И — третье, что во время вспышки бластера у тебя под электродами была фактически клиническая смерть. Об этом мне рассказала медсестра, возвращавшаяся с дежурства под утро. Благодаря этой информации мы и перевели стрелки на Ворзонина. Он оказался всему виной. В его распоряжении были сутки, чтобы вложить в тебя то, что и стало причиной всех злоключений. Но вышла оплошность — ему показалось, что дозировка препарата недостаточна, и он чуть превысил допустимое… И сердце остановилось. Твое сердце, Аркадий! Остановка совпала с импульсом бластера. Так ты стал Акулиной Доскиной.