Призрачно все...
Шрифт:
Савелия неведомым образом занесло в подпол деревенской избы. В мерцающем свете фонаря можно было различить на полу огромный ларь с картошкой, подернутую плесенью морковь и свеклу на полках. Не сразу Савелий понял, что находится наполовину в стене, «выставляясь» из нее плечом прямо в бутыль, за которой, как оказалось позже, и спустилось опухщее от многодневных попоек чудовище.
— Как бухать, дак все, — хрипело чудовище, хватаясь за бутыль, в которой от «транспортировки» тотчас заплескался мутный самогон. — А как за первачом, дак Хаманю… Хаманя на побегушках, ля!
Вслед за чудовищем в подпол спустился пушистый кот с вдавленным носом. Увидев Савелия, он грозно зашипел на него.
— Ты ч-че, Гвен? — пропело чудовище басом. — На мышей разве так реагируют? Или, может, крысу увидал? Эта тварь побольше будет…
Через несколько секунд Савелий витал над дымным застольем, слушая не совсем внятную матерную речь. Ничего особенного и полезного для себя он не услышал, пока обнаженный по пояс бритоголовый главарь не грохнул кулаком по столу:
— Спать пора, портянки! Не забыли, надеюсь, куда завтра идем?
Все одобрительно загудели, задвигали табуретками. Бритоголовый отошел на минуту в сени, потом вернулся и бросил на усыпанный крошками стол мятую фотографию.
Со снимка на Савелия взглянул совсем юный Аркадий Изместьев, его отец.
Потеря опоры
Внешний мир ничуть не изменился: также скверно кормили в больнице, у руля государства по-прежнему астматически дышал Константин Устинович. В больничном парке лежал пушистый снег, дети, видимо, сбежав с уроков, играли в снежки, лепили снежную бабу.
Акулина стояла у окна и размышляла о превратностях судьбы. Декабрь-1984 выдался слякотным и снежным.
После того, как ее «вернули» с того света на грешную землю, окружающий мир как бы слегка обесцветился. Краски стали не такими яркими, как раньше, голоса — более приглушенными. Оно и понятно: реанимация никого не красит.
В горло ей словно кто-то насыпал опилок: она постоянно пила облепиховое масло для восстановления слизистой. Грудная клетка ныла по ночам и к перемене атмосферного давления. На третий день после «воскрешения» ее перевели в обычную палату, и, как ни странно, к ней повадились посетители.
Первой ее навестила Жанна Аленевская. Увидев свою школьную любовь в потрепанном больничном халатике на пороге палаты, Изместьев лишился дара речи. Чего нельзя было сказать об Аленевской. Усевшись на свободную кровать, она положила ножку на ножку.
— Вот что, бабушка, — взяла сразу же быка за рога десятиклассница. — Уж не знаю, откуда вы свалились на нашу голову, но фактически прошу оставить Аркашку в покое. Если еще раз увижу с моим парнем, то… так легко вы не отделаетесь! Натурально! Он занят! Мало вам в… Мухасранске вашем… комбайнеров?
— Так я ж… не претендую, Жанет! — сорвалось у колхозницы, отчего подведенные глаза десятиклассницы, казалось, потеряли всякую обводку:
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — с оттенком брезгливости простонала девушка. — Этот обормот, что ли, прокололся? Ишь, сманстрячил! Чем-то вы его зацепили, натурально говорю…
— Я про тебя знаю все, и очень хочу, чтобы вы с Аркадием были счастливы, — тоном многоопытной свахи «благословила» молодых Акулина, не сводя почему-то глаз с коленок девушки. — И тебе, такой красавице, я не конкурентка, можешь не сомневаться ни минуты в этом. Куда мне, доярке, до тебя, фотомодели? Я даже и не помышляю… Ты смотри за ним только… Парни в этом возрасте — чистые бесы. Еще из себя ничего, а уж гонору-то, гонору! Особенно после выпускного дала старайтеся…
— Что такое сотовый? — озорно прищурилась Жанна. — А все-таки? Вы как-то обмолвились. Я такое словцо фактически… впервые в жизни слышу. Вполне конкретно!
— Это телефоны беспроводные такие, с камерой, полифонией… — незатейливо отреагировала колхозница, потеряв всякий интерес к коленкам десятиклассницы. — Там, где роуминг есть, там и можешь разговаривать. Мелодии классные можно закачивать. Если есть «Хэндз фри», то даже из кармана можно не доставать. Так и разговариваешь. В Интернет можно, опять же, выйти, почту посмотреть… Блю туз нужен…
— Интернет? — Жанна замотала головой, словно борясь с одолевающей дремотой. — Блю… что? Туз? Голубой туз?
— Да, интернет — это всемирная паутина, — сморкаясь в какую-то тряпку, неторопливо «вещала» Акулина. — Там есть все, даже эротические сайты. Можешь познакомиться с американцем каким-нибудь. Он за тобой приедет, замуж тебя возьмет. Прикидываешь? Можешь в аське общаться… В режиме он-лайн. Тут же пишешь, и тут же получаешь ответ. За один вечер можешь об чем угодно, вдоволь наболтаться.
— Аська? — Жанна отчего-то начала тереть глаза, потом вскочила и начала пятиться к выходу. — Это сумка такая? Как авоська? В магазин с ней ходить? Пару килограмм картошки? Натура-а-ально…
— Ага, авоська, — кивнула колхозница напоследок. — Туда еще ноутбук помещается без проблем.
— Ноутбук? — С этими словами Жанна выскочила из палаты.
Место более-менее успокоенной, но жутко озадаченной Жанны в этот же день заняла мама Аркадия. Когда она заглянула в палату, Акулина расплакалась. Еще бы: увидеть так близко свою молодую мать, практически ровесницу, дано не каждому. Но как объяснить родному человеку, что они вообще-то не чужие люди? Акулина попыталась…
— Прекрати реветь, авантюристка! — оборвала женщина поток начавшегося красноречия. — Это по твоей вине Аркадий сейчас в неврологии лежит. Кто ты? Откуда? Никакой сестры у него нет. Уж я—то знаю! Самозванка! Чего ты добиваешься? Женить на себе хочешь? Ты на себя-то смотрела в зеркало сегодня утром? Корова!
— Смотрела. А еще я знаю, что когда вы выходили замуж в шестидесятом году, то тесть ваш провалился под лед на речке Иньва и заболел, а потом помер. А когда в семьдесят третьем вы ездили в Новороссийск, то Аркашу так укачало в поезде, что он переблевал все купе…