Шрифт:
Историю эту я узнал, когда мы с сокурсниками-филологами работали с фольклором на летней практике. Одна группа студентов поехала по близлежащим селам собирать свежий материал, остальные же остались в духоте пыльных университетских архивов, чтобы разобрать старые записи и сделать их художественный анализ.
Кропотливая это работа, нелегкая: большая часть аудиопленок писалась многие годы назад, поэтому сделалась очень хрупкой и потрепанной, была местами измята, а то и вовсе порвана. Приходилось хорошо потрудиться, чтобы привести ее хотя бы в подобие порядка. Но и тогда звук записей был плохой: глухой, свистящий или шипящий, будто исходящий из какого-то далекого мира, да еще и на диалектах… Каждое слово легенд, баек, былин и песен приходилось буквально выуживать из потока повседневной болтовни старых, иногда изрядно подвыпивших людей, живших многие годы, а то и десятки лет назад.
Но все эти трудности и придают занятию особый, ни с чем не сравнимый привкус загадочности вперемешку с еле уловимым дыханием прежних времен.
И вот какую историю мне повезло раздобыть. Рассказывал ее дедок с тихим, шамкающим таким, как у лешего, голоском. До сих пор я помню его, хоть и практику проходил давно, и аудиозапись, сохранившая его, была до крайности старой.
«Историю, говоришь, тебе рассказать? Знаю я одну, забавную такую. Не потому только, что смех она вызывает. Даже наоборот, много печали в ней, много горечи. Забавной же ее я обозвал за чудность, за похожесть на байки развлекушные. Если сказать, что необычное че в истории этой есть, – ничего не сказать, сынок. Хотя ученые всякие, что умно только бороденкой трясти и умеют, скажут, что ерунда это все или сказки бабьи. Может, и я б так сказал, да вот не могу: сам ведь в делах тех поучаствовал, все своими собственными глазами видал. И коня того видал сам. Траву еще ему сорвал да к морде сунул, угостить хотел. Запах конского пота собственными ноздрями ловил; зной тогда стоял, ажно не только люди, но и животина вся лоснилась от пота. Как тут что супротив говорить? Коли захочу, не скажу, так-то вот! А коли осмеешь меня, старого, так я и на память, и на зрение сослаться могу! Так что слушай, сынок, а как уж принять – за правду ли, за ложь – дело твое!
Как я говорил уже, жара стояла, аж листы на деревьях висели, что тряпицы на веревке, – жухлые все да сохлые. Урожай плохой нынче ожидался: а какого еще ждать с таким-то летом? Ни одного денечка дождливого не выдалось. Девчатки да бабы-то наши днями в лесу от зноя прятались, ягоды искали. Только вот находили только кукиш с маком! Ягода-то ведь вся посохла, только цвет дав. А нам, мужикам, и деваться некуда было, дела ведь наши все под небушком делаются. Только вот траву косили в лесу – хоть малое, да спасение. Но и там зной душил, как косою намашешься. Садились мы тогда с дружками в густую тень под сосною какой-нибудь, открывали бутыль с кваском да байки разные травили. Или девок обсуждали, благо, много их у нас было на селе!.. Поболе, чем нас. Нас-то после войны мало вернулось…
Так вот, отошел я от коня-то. Про него ж хотел тебе поведать. Все года, знаешь, все годики… Лет-то уже девяносто пять мне, слыхал? Как думаешь, соточку разменяю? Да, я тоже думаю, что да! Силы есть, работа – она ведь закаляет. Так вот, значится, продолжу.
Когда коня того видали в первый раз, не ведаю, но ко времени расцвета моего слыхали о нем многие. Маманя моя, царствие ей небесное, говаривала, что животинку эту чудную видела перед смертью бабки своей Настасьи, за три денечка до оной где-то. Шла, мол, по лесу домой с полными корзинами лисичек, песенку мурлыкала про грибочки. Погода хорошая была: не жарко, не зябко. Сосны друг с другом шептались на неслыханном человечьим ухом языке, шишки палые под ногами трещали, дятлы и птички звонкие радовали душу. Шла она, шла, как вдруг заслышала недалече, как ветки хрустят.
«Лось поди, – подумала, – бояться нечего». И дальше себе идет. А ветки все хрустят, и будто бы звук этот вместе с нею идет, не отдаляется. Боязно стало мамке, тогда девчухе пятнадцатилетней. Думает:
Конец ознакомительного фрагмента.