Шрифт:
1
Год от Рождества
Христова 1400
– Туфу! Туфу! – наперебой взывали к игривому щенку с длинной вьющейся шерстью три девичьих голоса, но тот, не выпуская из зубов разноцветный тряпичный мяч, весело носился по спальне, виляя хвостом и ловко увертываясь от смеющихся девушек. Наконец песик вспрыгнул на алое бархатное покрывало, прямо в руки своей улыбающейся хозяйке, королеве Англии.
– Что тут творится? – резко, как щелчок хлыста, прозвучал строгий голос госпожи де Куаси. Решительно подойдя к кровати, она наклонилась и выхватила болонку из рук юной королевы.
Утопавшая в подушках маленькая Изабелла, чье лицо пылало от жара, вздрогнула и молча смотрела на даму испуганными глазами. Госпожа де Куаси захватила девушек врасплох. Смех замер у них на губах. Они стояли с виноватым видом, словно напроказившие дети, чьи проделки вышли наружу.
– А ну, марш отсюда! – Голос госпожи де Куаси напоминал карканье вороны. – И захватите с собой мерзкую собачонку! – С гримасой отвращения она сунула вырывавшегося щенка Доминик де Северье. – Мадам нужен покой, а не глупые забавы! – язвительно выговаривала госпожа де Куаси трем перепуганным фрейлинам. – Марш! – шикнула она и жестом, каким крестьянки прогоняют кур, стала выпроваживать девушек из покоев.
Направляясь к двери, светлокудрая Мари д'Ормонд, которой недавно минуло шестнадцать, споткнулась, наступив на длинный подол своего платья. Ее лицо с молочно-белой кожей, усеянной веснушками, исказилось от гнева.
Круглолицей Алине де Канневиль, следовавшей за подругой с недовольно надутыми губками, едва исполнилось пятнадцать. Она была невысокой и пухленькой, с каштановыми волосами того же мягкого оттенка, что и карие глаза.
Третьей девушке, Доминик де Северье – для подруг просто Санча, – вскоре предстояло встретить шестнадцатилетие. Госпожа де Куаси не слишком ласково называла ее «маленькой сиреной», может быть, потому, что своей обворожительной улыбкой она притягивала взоры. Хотя она не относилась к типу классической золотоволосой красавицы, ею нельзя было не залюбоваться – в любом окружении она затмевала всех благодаря сияющим глазам, пышным черным вьющимся волосам и лицу, в котором белизна снега соседствовала с нежным румянцем розового бутона.
Дойдя до середины комнаты, девушки замедлили шаг и, проявляя характер, обернулись к королеве. Но де Куаси налетела на них, не дав сказать ни слова, вытолкала прочь и захлопнула дверь.
– Ненавижу ее! – забывшись, горячо зашептала Мари, даже не посмотрев по сторонам. Хорошо, что в передней не было слуги, который мог услышать ее слова.
Более сдержанная и осторожная Алина огляделась, прежде чем сказать:
– Эта ведьма де Куаси много мнит о себе! Настоящая тюремщица!
Тем не менее, вынося свой вердикт, Алина понизила голос, а когда они входили в свою комнату, расположенную в верхней части замка, снова огляделась, нет ли поблизости любопытных ушей.
Дневной свет проникал в комнату через узкие сводчатые окна, и сейчас косые лучи солнца с пляшущими в них пылинками падали на огромные гобелены, на которых были изображены мужественные охотники и своры гончих, преследующие оленя в причудливом лесу сверкающих золотых деревьев.
Санча, задумавшись, шла между Мари и Алиной. Песик лежал у нее на руках, и она нежным голосом успокаивала его, поглаживая шелковистую шерстку.
– Бедняжка Туфу, – вздохнула она. – Бедняжка королева. Может быть, нам разрешат увидеть ее завтра? Сыпь у нее уже проходит. – Заставив себя улыбнуться, она ободряюще взглянула на подруг. – Думаю, королева скоро поправится. Нам надо придумать, как развлечь ее. Можно, например, отгадывать загадки. Мадам это любит.
– Как ты можешь думать о развлечениях, когда нас окружает измена! – упрекнула ее Мари.
Санча ответила не сразу, сознавая правоту Мари. Королева и ее фрейлины были, по сути дела, пленницами в этом уединенном замке. О, обращались с ними великолепно, и все же они оставались пленницами, окруженными тюремщиками и шпионами Генри Болинброка. Так было с того самого дня, когда король Ричард оказался в его руках. Теперь Ричард содержался в заточении, и никто не знал где. О его судьбе ходили самые невероятные слухи. Болинброк позаботился о том, чтобы королева не имела о нем никаких известий. Исполнить это было довольно просто. Многочисленную свиту юной королевы отправили восвояси, разрешив остаться только трем, самым молодым – поскольку проследить за ними было куда легче – фрейлинам, и то лишь потому, что одиннадцатилетняя королева так горько рыдала, умоляя не разлучать ее с ними.
– Что еще нам остается делать? – наконец проговорила Санча, прижимая к груди собачку. – Если мы можем подарить Мадам хоть миг веселья, это будет ей только на пользу. Она видела так мало радости в жизни.
– Ты права, – согласилась Мари, забыв на минуту, какая им угрожает опасность. Она нерешительно улыбнулась. – Я могла бы играть на лютне, Алина – петь, не правда ли, Алина?
– О да! – На округлом лице Алины расцвела улыбка. – А Санча могла бы рисовать что-нибудь смешное, вроде того, что она рисовала в Лондоне. Мадам любит это больше всего.
Санча хихикнула, вспомнив свои прежние рисунки, на которых самые разные животные в пышных придворных костюмах изображали приближенных Болинброка. Свиньи, гуси, коровы казались еще смешней из-за издевательских историй, которые она, Мадам, Мари и Алина придумывали о них.
Так, в уединении своей комнаты, Санча, Мари и Алина провели остаток дня, строя подробные планы на грядущий день. Ужин им, как обычно, принесли довольно рано. Весенние сумерки еще не успели поглотить розоватый отблеск закатного неба, когда явились служанки, чтобы приготовить их ко сну. Долговязый паж, в чьи обязанности входило выгуливать собачку, вывел Туфу и привел его назад, после чего свечи в комнате были погашены…
Как ни крепко спала Санча, среди ночи ее разбудили какие-то странные звуки. Она резко села в постели и, напряженно прислушиваясь, уставилась во тьму. Непонятный звук раздался опять, как будто кто-то тихо скребся, однако на мышь было не похоже. Ничего не понимая, полусонная Санча посмотрела туда, где у другой стены спокойно спали на своих кроватях Мари и Алина. И тут Санча обратила внимание на то, что Туфу, обычно устраивавшегося у нее в ногах, нет на месте.
Снова послышалось, как кто-то завозился, тихонько поскуливая. Быстро обернувшись, она увидела Туфу, который скребся в дверь.
– Туфу! – шепотом позвала она. Песик перестал кидаться на дверь и посмотрел на нее, но тут же вновь принялся яростно скрестись; временами он замирал и, поскуливая, принюхивался к щели под дверью.
– Туфу, иди сюда! – ласково, чтобы успокоить собачку, позвала Санча. – Иди ко мне! – терпеливо повторила она. Но тот не только не обращал внимания на ее призывы, но скребся с еще большим усердием. Раздосадованная Санча выбралась из постели, сунула ноги в комнатные туфли, не сразу нашарив их в темноте, и подошла к двери.