Шрифт:
Продавец счастья
Бобо стоит перед входом в вестибюль станции метро «Площадь Восстания». Разноцветные лошадки, зайчики, сердечки и прочие забавные надувные фигурки из длинных узких шариков колышутся по-весеннему теплым ветерком у него за спиной.
– Купи дочке радость! – незамысловато предлагает Бобо проходящей мимо женщине с ребенком лет пяти. – Хочешь розовый лошадка? – заговорщицки подмигивает он девочке.
– Диана, мы же договаривались, что не будем останавливаться на каждом углу, – сварливо говорит молодая мама.
Но поздно: сети лукавого Бобо работают безотказно. Девчушка берет протянутый шарик и дует на него так, что круглые уши и хвостик коняшки трепещут на ветру.
– Отдай дяде! Мы торопимся!
Но ребенок весело размахивает своей забавой, не собираясь ее отдавать.
– Еще есть детский игрушка, – добродушно искушает Бобо и, свернув губы трубочкой, выдувает через пластмассовое колечко целое облако играющих всеми цветами радуги мыльных пузырей.
Пара студентов, проходящих мимо, бросается их ловить.
– Хорошо, – сдается сердитая мама. – Сколько стоит ваша лошадь?
***
Десять часов вечера. В Питере почти наступили белые ночи, и фонари тускло светят в переплетенном проводами просвете Лиговского проспекта. Бобо продает последний шарик в виде желтого щенка финским туристам, собирает пустой лоток и запихивает его в узкую кладовку, куда торговцы-узбеки прячут свой нехитрый торговый скарб от полиции.
Делать теперь нечего. Можно пойти прогуляться по Невскому или посмотреть на развод мостов. Но Бобо не любит север, да и устал – ноги за день совсем распухли, поэтому он садится в подъехавшую «тройку», покупает розовый билет с бордовой надписью «Автобус» и всегда несчастливым номером и едет в свою тесную комнату шесть шагов на девять.
Сумерки спускаются с серого неба. Узбек знает, что звезд не будет. В конце мая в Питере можно увидеть только огромную, с серыми прожилками кратеров луну, похожую на большое круглое зерно вареного на пару риса.
Через три остановки можно выходить.
Повезло узбекам снять комнату вблизи центра. Удобно ездить. Дом, хоть и старый, но стены толстые и зимой не замерзнешь. Но Бобо хочет в декабре поехать домой, в маленький поселок на берегу Сырдарьи, привести гостинцы старой матери, покатать племянника на ослике, поесть изюма, выросшего на отцовской лозе, и толстого красного узбекского хлеба.
Во дворе торговец шариками садится на корточки у подвального окна, вытаскивает из кармана объедки курицы, завернутые в салфетку, разворачивает и кладет на асфальт. На запах из подвала показывается худая голодная животина и, подозрительно оглядываясь на человека, принимается за еду. В Питере Бобо уяснил, что трехцветная кошка приносит счастье. А эта тварь дрожащая как раз такая и есть – шерстка коричневая, с рыжими и белыми пятнами.
В окно первого этажа высовывается дворничиха:
– Ну-ка, не прикармливай! Еще сдохнет в подвале, тогда все задохнемся! Или блохастых котят наплодит целый двор. Вот я скоро зачистку вызову! Понаехали тут… Сами грязные и вшивые, так еще и кошек прикармливают!
Бобо брезгливо вытирает руки о штаны – нет, он брезгует не облезлой животиной и не объедками, а дворничихой – молча заходит в парадный подъезд и поднимается по ступенькам. Шаги эхом отдаются под трехметровыми потолками. Узбек поворачивает ключ в замке деревянной, когда-то полированной двери и оказывается дома.
В маленькой комнате душно и пахнет пылью. Через давно не мытое окно виднеется железнодорожное депо, суетятся люди в желтых жилетах. Бобо, не раздеваясь, ложится на узкую кровать, вытягивает опухшие ноги. Рядом уже спят его братья. Веки слипаются. Наваливается усталая дрема – еще не сон, но уже и не явь. В окно заглядывает огромная, белоснежная с серыми прожилками луна.
***
Слышится звук приближающегося поезда. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Железная дорога проходит под самым окном. Свет от фонаря… паровоза… мечется по стене, разгоняя светлые, блеклые тени. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Внезапно смех за стенкой:
– Батенька, вы – банкрот! Акции Царскосельской железной дороги сейчас упали в цене, на кон принимать не будем.
Кто-то вышел, хлопнув дверью.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Поезд мелькает за окном вагонами первого, второго и третьего класса с гербом Российской империи.
В нос ударяет запах крепкого табака, как будто в соседней комнате сильно накурено. Раздается звук удара игральных костей о сукно. Женский голос:
– Да вы везунчик, Ипатий Силыч! Не зря ваши мануфактуры нынче в цене. Так скоро и мильёнщиком станете.
– А где один мильён, там и два и три, – раздается подобострастный мужской голос. – Еще бы женитьба выгодная подоспела, так и при дворе скоро будете!
– Какая женитьба, Алексашка? Я давно женат на Авдотье Петровне! Ты кости не смей подменять, мне с этими ладно.
– Так я про доченьку вашу, Ипатий Силыч! Ей-богу, клянусь, княжеского полету барышня: и воспитание, и взгляд, и походка знатного роду. Через женитьбу можно и дворянский род заиметь.
Бобо лежит ни жив, ни мертв. Соседняя комната большая, с резными потолками и изразцовой печью в углу. Узбек ее видел, когда предыдущие жильцы выселились. Хозяйке никак не удается сдать ее надолго. Люди поживут месяц и съезжают. Видно, дорого.
– Князь, а вы нынче играть будете?
Молодой баритон отвечает:
– Меня не интересуют мануфактуры. Лядова жду. Обошел вчера на скачках моих рысаков. Его Алмаз очень хорош, настоящих арабских кровей. Хотел сторговаться, но не продает, шельма! Так я его коня выиграю.
Снова пахнуло крепким дорогим табаком. Бобо повернулся на запах и увидел в стене распахнутую двустворчатую дверь, прикрытую тяжелыми зелеными портьерами.
– Алексашка, открой окно в лакейской, – капризно произносит женский голос.
– Сию минуту-с, Марья Никитична!
Бобо каким-то внутренним чутьем понимает, что сейчас через дверь войдет человек. Он зажмуривает глаза и пытается сжаться, стать маленьким и незаметным…