Продлёнка
Шрифт:
Невеста опять не обижается, улыбнулась светлой улыбкой:
— Он, хотя и в армии, просто ребёнок — мой Володечка. — Невеста идёт к выходу, — Счастливо вам всем.
Сухая отправляет в Челябинск ботинки. Екатерина Семёновна молча обвязывает коробку шпагатом, оборачивает бумагой. Морщится и говорит писательнице:
— Радикулит мучает. А я вас и не заметила — народ целый день, вздохнуть некогда. Добрый вечер. Ох, опять, — и хватается за поясницу.
Писательница сочувственно кивает.
— Ну что же вы так, Екатерина Семёновна? Рано нам с вами болеть. Успеем ещё состариться.
Екатерина Семёновна машет рукой. Какое там — рано. В самый раз.
Сухая сердито косится на писательницу: зачем она отвлекает Екатерину Семёновну от работы. Но Екатерина Семёновна ловко попадает своей длинной печатью в самый угол коробки. И при этом смотрит не на коробку, а на писательницу и на Симу:
— Маму ждёшь? — спрашивает она у Симы.
— Знакомую встретила, — смущённо кивает Сима на писательницу.
— Могли бы уж и так подойти, — говорит Екатерина Семёновна писательнице, — не один год вас знаем.
— А кто пустит без очереди? — сверкает глазом сухая. — Очередь есть очередь, она для всех очередь.
Слово «очередь» она произносит почти с такой же любовью, с какой счастливая невеста говорит слово «Володечка».
Наконец сухая ушла. Очередь кончилась. Теперь их всего трое — Сима, операторша и писательница. Писательница отдаёт Екатерине Семёновне пакет:
— Книгу посылаю в Норильск — просит одна учительница. Авиапочтой.
— Учительниц много по стране, — опять ворчит Екатерина Семёновна, — всем за свои деньги книги посылать. — А сама опять весело ставит штемпель на бандероль. — Ох, поясница моя несчастная. А знаете, в журнале «Здоровье» было напечатано, что от радикулита помогает танго. Танцуйте танго, перегибайте поясницу назад, избавитесь от боли.
— Как замечательно, — оживляется писательница, — сразу и настроение исправите, и болезнь пройдёт. Что же вы, Екатерина Семёновна, не танцуете танго? В такие вещи надо верить. Обязательно.
— Я бы танцевала, — вдруг засмущалась Екатерина Семёновна. — Мотива ни одного не помню. Танго молодая танцевала, а теперь не помню. Без мотива танцевать не будешь, правда?
У Екатерины Семёновны морщины, коротенькие коричневые волосы завиты в мелкие кудряшки. Екатерина Семёновна кажется Симе похожей на добрую овцу.
А писательница говорит:
— Как же не помните? Когда мы были молодыми, мы танцевали танго «Дождь идёт». Ещё были «Брызги шампанского», но ту мелодию я не вспомню сейчас. А «Дождь идёт» — пожалуйста.
И писательница вдруг начинает петь, прямо тут, на почте. У неё нет голоса, а слух так себе, но она поёт:
— «Дождь идёт, идёт. Дождь идёт весной. Рано нам грустить с тобой».
Она расстегнула шубу и дирижирует авторучкой.
Сима сдерживается, чтобы не прыснуть, — вот чудачка!
А Екатерина Семёновна, прижав к себе упакованную коричневую бандероль, танцует танго там, за барьером. Места совсем мало, но она делает мелкие шажки, перегибается назад, потом повороты и снова мелкие шажки. Она танцует танго «Дождь идёт».
«Две чудачки, — думает Сима, — обхохочешься». И тут она вдруг взглянула на их лица. У писательницы такое лицо, какого не было раньше никогда. Раскрыв глаза, Сима глядит на помолодевшую в одну минуту писательницу. А Екатерина Семёновна? Поразительно — у неё точно такое же выражение лица. И ни при чём здесь её радикулит — она танцует танго своей молодости. И нисколько Екатерина Семёновна не похожа на овцу — красивый лоб, красивые глаза, и кудряшки вполне симпатичные.
Сима ещё не знает, что любые лица хорошеют от светлых воспоминаний, а воспоминания юности всегда светлые, даже если жизнь была трудной.
Танго на почте. Чудачки? Может быть. Но у них в глазах настоящие чувства — радость, печаль, грусть о прошедшей молодости.
Писательница самозабвенно поёт:
— «Дождь идёт, идёт, дождь идёт весной. Рано нам грустить с тобой». — Несколько раз она повторяет всё одни и те же слова. Дальше, наверное, не помнит и поёт: — Ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра! Мы с вами одного возраста, Екатерина Семёновна.
— Что вы! Я постарше!
— Не принципиально. У нас одно поколение. До войны мы с вами были детьми, в войну стали взрослыми.
— Не говорите! Пойте!
— «Дождь идёт, идёт, дождь идёт весной!»
Екатерина Семёновна перестала танцевать, отдыхает, тяжело дышит. Лицо красное и счастливое.
— «Утомлённое солнце» тоже помните?
— А как же, конечно! «Утомлённое солнце» тоже было наше танго! — И опять запела, не стесняясь: — «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви».
И Екатерина Семёновна во весь голос поёт вместе с писательницей: «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось».
Сима не просто слушает, она с большим волнением впитывает всё это. Она многого не понимает. Почему писательница говорит: «Наше танго», «Наша молодость», «Наше детство»? Разве они выросли вместе с Екатериной Семёновной? Может быть, жили в одном дворе?
Сима ещё не знает, что это такое — люди одного поколения. Совсем не обязательно, чтобы они жили в одном дворе, даже — в одном городе. Но у них общие воспоминания, общие танго, общая юность. А главное, они пережили войну. Обе.