Чтение онлайн

— А вторая причина? — поинтересовался Боулз.

— Игнорирование или незнание какого-либо закона не освобождает от ответственности. Этот постулат хорошо известен и для западного правосудия.

Боулз согласно кивнул и задумался.

— Но за какие именно грехи вы нас судите? — наконец спросил он.

— За убийства, — ответил судья «африканец». — За многочисленные детоубийства, которые вы именуете абортами. За то, что ваши мужчины потеряли охотничьи навыки. За то, что ваши женщины одеваются, потеряв элементарный стыд. В конце концов, даже за издевательство над супружеским и родительским долгом.

— Хочу заявить, — возразил Боулз, — что эти грехи тянутся за человечеством с незапамятных времен, однако, несмотря на это, мир всегда находился в устойчивом равновесии. Более того, он развивался и прогрессировал. Просто свободная пресса и компьютерные коммуникации позволяют людям узнать все больше и больше о зле, войнах и проявлениях бесчеловечности.

Человечки рассмеялись:

— Этот аргумент мы уже слышали. Как у вас говорят, не пойман — не вор. Мы отвергаем этот аргумент.

— Но вы должны признать, — продолжил Боулз, — что мы судим здесь не только человеческую расу. Мы должны выяснить, не превышаете ли вы своих полномочий, не переходите ли границы всей власти. Если неправы вы и никакого увеличения греховности человечества нет, значит, все живое и окружающий мир потеряли равновесие по вашей вине. Тогда месть Торнгарсоака будет ужасной. Вопрос лишь в том, насколько грешны вы сами.

Последние слова Боулз произнес обвинительным тоном.

Судья съежился и ответил:

— Мы не можем грешить, потому что мы и есть грехи!

Боулз вытер со лба пот и продолжил:

— Я полагаю, что мы лезем в какие-то дебри и в то же время непозволительно примитивно обобщаем. Выберите какое-нибудь определенное прегрешение и дайте нам возможность опровергнуть это обвинение. Если современный человек так порочен, то мы рискуем провести здесь годы, прежде чем сможем разобрать все его пороки.

— Смертоубийство, — предложил от лица всех судей «европеец».

— Думаю, что не стоит, — ответил Боулз. — Мы сурово наказываем убийц, и если они остаются живы, то чаще всего чистосердечно раскаиваются в содеянном. Наши боги принимают раскаивание в убийстве, хотя и считают убийство самым тяжким грехом.

— Тогда аборты, — сказал «эскимос».

Боулз задумался.

— Но ваше понятие об абортах…

— …Ничем не отличается от вашего, — закончил «эскимос».

Неожиданно Трианна Ститвуд вскочила со своего места и с жаром, не обращая внимания на протест Боулза, заговорила:

— Во времена лишений эскимосских новорожденных попросту выкидывают в сугробы. До сих пор еще есть такие места, где малыша не нарекают именем до тех пор, пока он сам не сможет его себе выбрать. У нас же такого никогда не было. Конечно, очень плохо, что некоторые люди убивают своих детей только за то, что сами слишком ленивы, чтобы поставить их на ноги. Но аборты нельзя запретить. Да, я признаю, что аборт — тоже убийство, но лучшие дети — желанные. Нас нельзя осуждать за аборты, потому что Бог дал нам возможность размножаться, но ограничил пространственные и продуктовые ресурсы.

Закончив свою горячую тираду, Трианна села на место и заплакала. Ее тут же обняла за плечи Шарлей. Из всех игроков лишь один Пегас почему-то выглядел смущенным.

Несколько смутился от увиденной сцены и Дуайт Уэллс. Кривая пульса и давления Трианны резко поползла вверх.

Дуайт вызвал на экран личное досье Трианны. Но сколько он ни вчитывался, он так и не нашел ни одного упоминания о том, что Трианна когда-либо делала аборты. Впрочем, часто в досье игроков Парка включались только сведения, поданные со слов самих игроков. Поэтому скрыть можно было очень многое.

Судьи стали совещаться. Их голоса вскоре слились в единое бормотание, и игроки не могли разобрать ни слова.

Наконец, человечки пришли к общему мнению.

— Мы знаем, — начал «эскимос», — что у вашей цивилизации есть один грех, который невозможно ни понять, ни оправдать. Этот грех мы вам никогда не простим. Мы имеем в виду вашу мясную промышленность.

— Простите, не понял, — изумился Боулз.

— Объясняю, — продолжил судья-«эскимос». — Миллионы несчастных животных ежегодно подвергаются варварскому убийству.

Пространство над судьями помутнело, и вскоре над их головами повисло объемное изображение скотобойни. До игроков донесся запах крови. По направлению к конвейеру покорно следовали десятки молодых бычков.

— Вы слишком много убиваете животных и птиц, — обвинял «эскимос».

Появился длинный контейнер, который на специальных захватах нес тысячи птиц к головоотсекающей машине. Это была настоящая Треблинка, Освенцим, контейнер смерти.

Перед игроками предстал и разделочный цех плавучего завода, куда опадали тысячи тонн добытого тунца. Картину довершали горы отрезанных рыбьих голов, потрохов и плавников, сверкающих на солнце.

— Для нас это крайний грех, — вновь заговорил «эскимос». — Для нас и для Седны это вне представления и разума. Сравните все с практикой давно прошедшего времени.

Неожиданно появилась широкая заснеженная просека в дремучей тайге. По просеке двое мужчин тащили огромную тушу убитого карибу.

Макс, слушая завывания полярного ветра, чувствовал, как билось его сердце. Так охотились его предки. Что-то Максу подсказывало, что именно так, в единении с природой, человек должен добывать себе пропитание.

Завершилась вся эпопея изображением кричаще-разноцветных полок в огромном супермаркете, где видное место занимали сотни сортов колбас, копченостей и сырых тушек, как упакованных, так и подвешенных на крючья или просто разложенных на витринах.

— Итак, — с пафосом произнес «эскимос», — вы потеряли всякое единство с природой, всякое чувство разумности! Ваш грех даже страшнее! Вы полностью подмяли природу под себя!

Супермаркет исчез и над всеми появился мультипликационный образ некоего Фердинанда по прозвищу Бычок.