Профессорская дочка
Шрифт:
Все это, Шереметевский дворец, Фонтанный дом, детская поликлиника номер два, Штакеншнейдер, – это расстояние между Машей и Вадимом. Но между ними такая же разница – как Шереметевский дворец, как Фонтанный дом, как детская поликлиника номер два, как Штакеншнейдер…
На самом деле Вадим уже давно перестал быть для Маши мумзиком – мумзиком в настоящем смысле этого слова. Но Маша, она же творец, творец детективов. Выбрала себе человека и любит его, любит и этим сама его создает, вместе со всеми своими мумзиками. Машин папа говорит: сделать жизнь не такой серьезной – это труд, это искусство.
А собственно, почему Маша – Золушка? Может, это Вадим – Золушка, а Маша – принц?
Зимним вечером Ада встретила Машу в садике у Михайловского замка. Небо над Михайловским замком светилось розовым, желтым, фиолетовым, и Маша – разметавшиеся кудри в снежинках, горящие глаза, закушенные губы – на фоне неба выглядела…
– Какая ты очень красивая, Машка, – удивленно сказала Ада. – Ты прямо как мадонна Шишкина. Ой, то есть нет, это мишки Шишкина, а мадонна, наоборот, Бенуа.
На самом деле Маша нисколько не была похожа на мадонну Бенуа с ее безмятежным лицом и взглядом внутрь себя, напротив, Маша смотрела напряженно и словно одновременно и вперед, и назад.
Маша была красивая и похожа на Тяни-Толкая – одной рукой она тянула за собой саночки, а другой рукой толкала коляску. В коляске у Маши Марк, в честь папы, а в саночках у Маши Мария, в честь мамы.
Маша, с откинутой назад головой, с развевающимся кудрявым облаком волос на фоне неба, действительно выглядела… в каком-то даже библейском смысле… при всей тянитолкаестости своего облика, при всем этом, – саночках, коляске – у нее был такой вид, словно она сейчас…
Маша везла детей из поликлиники номер два: Марку делали прививку от кори, а Марии от скарлатины.
…словно она сейчас вознесется над Михайловским замком и полетит в розово-желтом небе, полетит над Чижиком-Пыжиком, над Фонтанкой и вместе с ней в саночках и в коляске полетят праправнуки губернатора Петербурга, внуки советского профессора, полетят над Шереметевским дворцом, над Фонтанным домом, над Штакеншнейдером, как их предки над крышами Витебска.
«Маша, Машенька, нит гедайге», – сказал Маше папа, перед тем как уснуть и больше не проснуться. Маша улыбнулась, подумала, что это он сказал ей «мишугинер», растяпа, – ведь папа больше ни одного слова не знал на идиш. А он сказал «нит гедайге» – не печалься, не грусти.