Чтение онлайн

— Да я не... — попытался было возразить я, но тут дверь распахнулась настежь (парни, стоявшие по обе стороны от входа, с готовностью придержали и зафиксировали дверные створки), в комнату ввалилась шумная орава в количестве пяти-шести человек, и все вокруг сразу заговорили с преувеличенной радостью, расплылись в улыбках, засверкали откуда ни возьмись вспышки фотоаппаратов, дама извлекла откуда-то (из своего декольте, что ли?) огромный букет роз и выставила его перед собой, словно защищаясь от возможного нападения.

Пожилой Митрофан Евгеньевич радушно расставил объятия и двинулся навстречу тем, кто двигался в авангарде оравы — смуглолицему моложавому мужчине в помятом, но белоснежном костюме и юной загорелой красотке, увешанной с ног до головы ювелирными изделиями, как. рождественская елка игрушками. Причем распознать национальность гостей по их внешности не представлялось возможным. С равным успехом они могли быть американцами, европейцами, индусами или арабами. В принципе, даже китайцами — было что-то монголоидное в раскосых глазах красотки.

— Добро пожаловать в Россию, господин Торн, — изрёк Митрофан Евгеньевич, по-медвежьи облапив смуглолицего, и Аркадьич тут же двинул меня локтем в бок: мол, переводи.

Ладно, в отчаянии подумал я. Пусть сейчас вам всем будет весело.

— Уэлкам ту зе Раша, мистер, — крикнул я, стараясь перекрыть шум голосов.

Я исходил из того, что английский — интернациональный язык, и знать его должны все, от «негра преклонных годов» до монгольского скотовода.

Вообще-то, английский в свое время я освоил настолько, чтобы читать любой художественный текст, понимая два-три слова в каждой фразе. О произношении же и прочих лингвистических изысках и говорить не стоило — разговорной речи я уделял гораздо меньше внимания. И теперь искренне жалел об этом. Потому что даже если гости и согласятся вести беседу на английском, то они не будут облегчать мою участь посредством записок, как это принято делать в общении с глухонемыми.

В свою очередь, моложавый мистер Торн осклабился и что-то вякнул. Судя по неразборчивости его речи, во рту у него наверняка до сих пор пребывала та каша, которой его потчевали в детстве.

И опять толчок в спину. Значит, придется импровизировать.

— Благодарю вас, — сказал я на ухо (на левое!) Митрофану Евгеньевичу.

Все на несколько минут смешалось в комнате, заскрипели отодвигаемые и вновь придвигаемые к столу стулья все рассаживались, не переставая говорить — одним словом, типичный вокзальный бардак.

Я и глазом моргнуть не успел, как оказался сидящим за столом по левую руку от побагровевшего от торжественности Митрофана Евгеньевича, а слева от меня восседала дама-курильщица, которая готовилась к длительному перекуру, выкладывая перед собой на стол пачку «Данхилла» и золоченую изящную зажигалку, а прямо перед нами сидели иностранцы, и их было почему-то гораздо больше, чем мне первоначально показалось, и все они смотрели на меня, зловеще ухмыляясь. И вот уже установилась относительная тишина, предвещающая официальные переговоры, а элегантные официанты откупоривали бутылки и, картинно отклячив зады, разливали по бокалам вино и воду...

А потом началось.

Собственно, о работе переводчика я имел представление лишь по выпускам новостей, где неприметные люди, сидящие рядом с высокопоставленным должностным лицом, без запинки лопотали что-то на иностранном языке почти одновременно с говорящим.

И первоначально я старался соответствовать этому имиджу переводчика-профессионала. Говорил со скоростью пулемета, стараясь делить речь Митрофана Евгеньевича на равномерные и как можно более короткие отрезки.

Однако Митрофан Евгеньевич, видимо, был прирожденным оратором и потому не позволил мне перебивать его иноязычными вкраплениями. Он постепенно перешел на длиннейшие периоды со множеством придаточных предложений и с обилием слов-связок типа «который»! «что», «если» и тому подобное.

Естественно, я быстро впал в уныние. И впервые столкнулся с интересным свойством своей памяти. Оказывается, она, злодейка, была способна хранить не более десяти слов кряду. Все остальное куда-то улетучивалось согласно пословице «В одно ухо влетает, в другое вылетает».

Тогда я вооружился блокнотом и карандашом, решив использовать метод сокращенной записи. А поскольку темп речи Митрофана Евгеньевича временами приближался к сверхзвуковому, то я успевал записывать лишь начальные буквы слов. Но и тут меня ждало фиаско: через пару минут я уже не мог расшифровать, что означают таинственные письмена типа «б.з.в.г.е.у.в.е.в.я.с.у.н.н.в.о.» («Благодарю за внимание, господа, если у вас есть вопросы, я с удовольствием на них вам отвечу»).

Пришлось напрячь фантазию и восполнять пробелы в памяти теми немногими фразами, которые застряли в ней благодаря самоучителю Мюллера. И тут я внезапно нашёл палочку-выручалочку. Оказалось, что искусство устного перевода сродни профессии гипнотизера, а в качестве формул внушения можно применять такие фигуры речи, которые зачаровывают реципиента настолько, что в конечном счете он перестает понимать смысл высказываний, но при этом понимает каждое твое слово.

«Мы очень рады видеть вас в этом прекрасном зале, господа... И мы надеемся, что наше сотрудничество будет продолжаться и впредь... Наша совместная работа позволяет сделать вывод, что наши основные успехи — впереди... И чтобы все было хорошо, мы всегда с вами, а вы — с нами.... И наоборот: без вас мы не смогли бы решить очень многие проблемы (важно ко всем определениям добавлять усиление в виде „очень“ — этим переводчик не только выигрывает время для обдумывания или, как это было со мной, вспоминания следующего речевого оборота, но и насыщает свою речь определенной экспрессивностью — „очень рады“, „очень большой“, „очень красивый“, „очень приятный“)... А мы имеем много вопросов к вам... Очень много вопросов... Эти вопросы очень серьезные... Потому что они — очень важные... Мы надеемся, вы нам поможете, господа... Мы заранее благодарим вас за помощь, господа...»

Несколько труднее дело обстояло с переводом монологов мистера Торна. Помимо того, что этот красавчик обладал ужасающей дикцией, он еще то и дело принимался оживленно жестикулировать, чем окончательно сбивал меня с толку. И, будучи вынужденным реконструировать длинную речь иностранного гостя по двум-трем словам, я должен был ломать голову над тем, почему, говоря явно о деньгах («мани»), смуглолицый разводил руками, как рыбак, врущий насчет размера пойманной им рыбы, а, наоборот, «помощь» («хелп») у него ассоциировалась с чем-то округлым, смахивающим на грудь кормящей матери.

Но потом я приспособился и к англичанину (или кем он там был?). Просто-напросто следовало не придавать особого значения тому, что он говорит, а выдавать за перевод свои собственные измышления, основывающиеся на паре ключевых слов. Так, например, в какой-то момент, уловив в невнятном потоке англоязычной абракадабры слова «маркет» («рынок») и «крайсис» (кризис), я изложил Митрофану Евгеньевичу и компании душещипательную историю о том, как в далеком прошлом компания, возглавляемая мистером Торном, подверглась жесточайшим испытаниям из-за очень сильного кризиса, разразившегося на мировом финансовом рынке, и как наш именитый гость нашел выход из положения с помощью выпуска дополнительных акций...