Чтение онлайн

Она поняла, что срывается на визг и остановилась. Маруся с трудом поднялась, села, сжала виски.

– Это была женщина, - сказала она.
– Та, что заговорила с ним и сделала укол. Я сейчас ее почувствовала. Ей был нужен Саня. Именно он. Получается - действительно пасли и следили. И колесо у меня спустилось не само по себе, а чтобы я не пришла на встречу.

Маруся дышала тяжело, обхватила руками живот, показалась вдруг совсем старой, одутловатой, некрасивой.

– Мне страшно, - сказала она. Олька нашла ее руку и крепко сжала.

С

Боль была огромная, яркая, ледяная. Как арктический простор под безжалостным светом северного солнца, она ослепляла сотней оттенков белизны, хрустела на зубах горьким снегом, подтекала в ноги холодной кровью, взрывалась в глазных яблоках неминуемой смертью. Саня хотел замычать, но не мог. Лежал, промерзал каждой клеткой.

– Прижми, - говорил над ним ледяной женский голос.
– СБ-четыре. Четыре, Миша, глаза разуй. Брюшистый, не остроконечный. Ты в медакадемии учишься или в ветеринарном колледже? Хотя и там к пятому курсу уже скальпели различают.

– Простите, Марина.

Звон металла. Холодное. Боль протащила Саню из одной камеры своего ледяного желудка в другую и там продолжила переваривать, беспомощного, недвижимого.

– Суши, быстрее.

– А почему только левую часть? Я читал, что если целиком брать, даже от мертвого донора, то период восстановления короче.

– Зажим. Слева. Слушай, ты бы на лягушках потренировался, что ли? Или на кошках. Руки как из задницы растут! Не берем всю печень, потому что пациенту нужно восстановиться перед пересадкой сердца и легких. Минимум дней десять. И донор тоже должен оставаться живым в гомеостазе...

– А, понял. Потому что у нас один донор, с него надо снять все, что можно с живого сначала, а потом уже сердце-легкие... А почему один донор-то, кстати? Не было бы легче разве так же двух или трех... получить? Ну, с медицинской точки зрения легче?

– Ты, Михаил, цинизмом своим передо мной бахвалишься, что ли? Я бы предпочла профессионализм и ловкость рук!

Саня кричал, кричал, кричал внутри в белый свой кокон боли, хотел проснуться, разум отказывался принять происходящее.

Звон. Плеск. Стук сердца. Запах крови - сладкий, соленый, тошнотворный. Тихий хруст собачьих ушей под лезвием. Нет, не Лопушок, это он сам, его кожа трещит, его плоть выворачивается под ножом. Гомеостаз.

– Этот человек у нас сейчас на столе, Миша, - холодно сказала женщина, - по одной простой причине - потому что он генетически и иммунологически почти идентичен реципиенту. Отторжение и дозировка иммунодепрессантов минимальная. Был бы ты такой везунчик - сам бы сейчас у меня под скальпелем лежал. Проверь-ка наркоз, что-то мне не нравится, как мышцы сокращаются. Хотя сложно представить, что ты такой же херовый анестезиолог, как хирург...

В ослепительно белой боли перед Саней открылась черная щель, он протиснулся в неё и полетел вниз, тут же забывая, оставляя услышанное наверху, на белом льду, потому что оно было невыносимо.

– Поправил, Марина, простите, - донеслось ему вслед.
– А все же странно так, что в том же городе нашелся...

– Наверняка неизвестный кровный родственник, и близкий, - холод женского голоса гнался за Саней, хватал за ноги, как Гэндальфа - бич Балрога.
– Бабушка потихоньку согрешила, или дед, или отец. Кровь мешается, колода тасуется...

Саня вдруг проснулся - приснится же такой ужас! Он лежал на площадке трамвая, тот шел ровно, мерно постукивая колесами. Тук-тук, тук-тук.

На сиденьи напротив сидели три совершенно одинаковых лысых мужика, сутулых, худых, голых. У одного черными нитками крест-накрест, грубо была зашита грудь, у второго - живот, у третьего, сидевшего, широко расставив ноги - пах, плоский, как у пупса.

– Водка, водка, огуречик, вот и спился человечек, - сказал первый мужик противным надтреснутым голосом.

– Да ладно, психологи утверждают, что пристрастие к алкоголю бывает от недостатка любви!
– пожалел Саню второй.

– Я не пьян, - пробормотал Саня, поднимаясь.
– Просто устал.

Проходя мимо мужиков, он увидел, что третий тоже хочет ему что-то сказать, но губы у него туго заштопаны, нитки впиваются в кожу, и он мучительно, напряженно моргает. Саня быстро отвернулся, прошел в начало вагона, сел к окну и стал смотреть на рассвет над городом. Трамвай шел быстро, ровно. Интересно, скоро ли конечная, где он узнает, куда же все это время добирался?

Тук-тук, тук-тук, дзынь-дзынь.

Солнце всходило над высокими домами, золотило серые стены, а на крыше одного из них стояла девочка, завернутая в мужскую куртку. Маленькие босые ноги не плавили смерзшийся снег. Девочка внимательно смотрела вслед трамваю.

О

В раскрытые окна лилась душистая майская ночь, вот-вот готовая обернуться утром. Сквозь канву тишины город продергивал ниточки звуков - мягко звенели ранние трамваи, приглушенно взрёвывали на реке моторки - ночные браконьеры уходили с охоты на последних недобитых еще осетров.

Олька села на диване, откинула одеяло. Хорошая у Маруси была квартира, большая, уютная, в новом доме у самой Волги. То тут то там попадались маленькие Санины вещички, как крошки, оброненные мальчиком Гензелем по пути в лесную чащу. Вот пуговица с его пиджака, его визитка с запиской "позв. Армену", зубная щетка, такая же, как у них дома. Сюда он приходил, когда врал, что наботы много навалилось, здесь смеялся и целовал Марусю. А потом возвращался домой, к Ольке, и тоже вроде был счастлив. Как так можно?

Олька прокралась на кухню за кофе. На шепот чайника вышла Маруся - под халатом живот казался огромным, как самовар.

– Завари мне мяты, - попросила она, неловко присаживаясь к столу.

– Классная квартира, - сказала Олька, доставая чашки.
– И машина у тебя ничего. А не работаешь. Откуда дровишки?

– Дядя умер, оставил мне деньги и две квартиры в Питере, - Маруся будто рассказывала, как у нее зуб болит.

– Ну, это же хорошо?
– осторожно уточнила Олька.
– Хороший дядя? Самых честных правил?