Проклятье
Шрифт:
А в глаза ему заглядывали редко. Высоковато тянуться.
— Вот недотепа! Его в гости зовут, а он упирается! Другой бы за честь журавлем кланялся! Ноги мыл бы, воду пил...
— В гости? — не понял Нихон.
Свежачок подпрыгнул, раздраженный тупостью бродяги.
— Куда ж еще? Ты посуди, дуралей: стоит честный хозяин, глотку дерет, здоровье на тебя, оборванца, тратит... Ясен заусенец, гостя заворачивает! Пошли, задарма жрать станешь! Еще и налью...
Нихон не собирался задерживаться в поселке на ночь. Спать под ракитовым кустом, на воле, было для мага делом привычным. С другой стороны, мерных лиг за день отмахал — сосчитаешь, заново в пот бросит.
Отказывать гостеприимцам он не умел.
— Спасибо, хозяин. Храни тебя Вечный Странник!
— Это правильно, — согласился гостеприимец, выпячивая цыплячью грудь. — Это по-нашенски. Ты благодари меня, бродяга. Мне, значит, приятно. Ты чаще благодари, а? И с этим... как его... с уважением! Обожаю, когда мне спасибкают...
Нихон раскрыл рот, поскольку от лишнего «спасибо» язык не отвалится. Но свежачок вновь замахал руками, да чаще прежнего.
— Не здесь! В хату зайдем, там и благодарствуй! — Он моргнул и уточнил:
— Нехай стервь моя ухом слышит...
В хате было чисто и скучно. Это Нихон чуял с детских лет: где скука поселилась. Можно прогнать злыдней. Можно отвадить лысого бедуля, если гаденыш угнездится под стрехой. Можно истребить жирующих в запечье лихачей-одноглазиков. Но суку-скуку — ее трехдневной гульбой не прогонишь, если хозяева вконец оскучились.
Тут Высокая Наука бессильна.
— Стервь! Мечи калачи!
Мужичок подбоченился, красуясь перед гостем.
— Вот! Как сказал, так и по-моему! Сказал, что первого встречного в дом пущу — пустил! Сказал, что будем в два горла твою стряпню жратеньки — небось не подавимся! А я бродягу еще и спать у нас уложу! Чтоб ты от злости чихала, клюква сушеная!
— Чтоб вас обоих с копну раздуло, проходимцы!
Кислей ходячей оскомины хозяйка встала у печи с ухватом наперевес. Была она тощей, в пару супругу, но ростом превосходила муженька на голову. Волчий оскал не красил хозяйку. Хотя и чувствовалось: скалить клыки ей не в новинку.
— Чтоб вам дня не дождаться! Садитесь, ироды! Ешьте мое, пейте, не впрок бы...
— Я пойду? — спросил Нихон.
— Пойдешь? — возмутился гостеприимец. — Я тебе пойду, детинушка! Поленом огрею, мало не покажется! Ты давай садись, жуй-глотай, зли эту клюкву...
Маг-великан топтался на пороге, медля идти за стол.
— Ты меня что, назло ей пригласил?
— А то! Иначе на кой ты мне надобен? Мы ее, стервь, достанем! Мы ей трухи в печенку натолкаем... Ты во сне храпишь? Не ври, храпишь, ишь каков вымахал! Ляжешь на полу, у печи. Она на печке спит, ты ей в оба уха храпи, бродяга! А я буду слушать да радоваться...
— Извини, хозяин. Не стану я у тебя ужинать.
— Сытый? Тогда выпьем! Чтоб она желчью изошла...
— И пить не стану.
— И спать?
— И спать. У вас корчма в поселке есть?
— Трактир у нас. Здоровущий!
— Вот в трактир и пойду.
— Обожди! Я с тобой! А ты, клюква, ежа тебе под подол — ты жди! Вернусь пьян-буян, драться полезу! Судя по виду хозяйки, она только об этом и мечтала.
Вечерело. С ленцой брехали собаки. Кое-где мычали коровы, ожидая дойки. Двое людей шли по поселку: большой и маленький, бродяга и местный. Свернув за угол, встретили парней-драчунов. Воевали парни тупо и бестолково. Один размахивался, кряхтел, долго думал — и бил второго куда придется. Тот размазывал кровь по лицу, икал, если удар приходился под дых, и размахивался в свой черед. За парнями наблюдала детвора.
— Из-за чего они? — Нихон указал на драчунов. Свежачок пожал плечами.
— Эти? Отдыхают. Скоро за колья возьмутся.
— Без причины?
— Ну ты, брат, дербалызнутый! Кто ж с причиной морду бить лезет? С причиной хорошо дом подпалить! Или дохлого кобеля в колодец...
Они свернули за угол.
— Ряшка, душа моя! Дай чмокну...
— Наливай!
— Дурного не скажу! Но и доброго!.. Свиньей жил, свиньей дожил!..
— Ряшенька! Ну дай щипнуть...
— А хату кому?
— За хату деточки судиться хотят!
Из-за щелястого забора несся пьяный гогот. Визжала девка: ее тискали. Визг был скорее радостный, для приличия, чтоб соседи не ославили. Кто-то горланил песню о рыбаке и кривом удилище. Ему не в лад подпевали. Чавканье, бульканье, топот плясунов — гомон мутной волной растекался по улочке.
— Что там? Свадьба?
— Поминки. Хромого Тузла закопали, гори он синим пламенем. Теперь провожают...
— Хороший человек был?
— А тебе не один ляд? Пошли зайдем: нальют...
— Нет, я в трактир.
— Ну и я в трактир...
В трактире сидели те строгали, кто был побогаче. Дородный хозяин сновал меж столами, разнося пиво и мясо. Он внимательно следил за едоками: чтоб не сбежали, «забыв» о плате. В дверях скучал верзила с дубинкой на поясе. Охранник посторонился, впуская Нихона со спутником.
— Зачнешь бузить, — предупредил верзила мелкого гостеприимца, — скулу набок сворочу. Я тя знаю, ты шиш бузинный. Заваришь кашу и сбежишь. Уразумел?
Мужичок плюнул ему под ноги и увернулся от подзатыльника.
— Вот так ушлый плут Требля, — толстяк за центральным столом возвысил голос, заканчивая какую-то историю, — объегорил глупого купца Цыбулю!
— Хо-хо! — взорвались слушатели. — Х-хы!
— Облапошил!
— А женку купцову: ты, грит, к сундуку — передом, ко мне — задом!
— Гы-гы-гы!
— Купцу теперь одна дорога: в петлю!
— И ладно! А чего он богатый?
— Пусть висит, язык набок...
— Песню! Кёмуль, части!
Толстяк Кемуль, явно местный байкарь, готовый импровизировать за шмат ветчины, ломаться не стал. Он напрягся, пустил ветры, хмыкнул басом — и заорал на весь трактир: