Шрифт:
I. Немного света
Пан Владислав и пани Элена Вильские поженились всего полгода тому назад. Жилось им на этом свете неплохо, хотя — могло бы и лучше. Были у них три комнаты, кое-какая мебель, две-три олеографии, подаренные дружкой, и старая служанка Матеушова, которая взялась бог весть откуда, но стряпала недурно.
Хозяйственный вклад пани Элены был невелик. Прежде всего следует упомянуть канарейку, которую вместе с клеткой подарила ей тетка; тетушка не из богатых, ну и подарок, не сказать, чтоб дорогой, но за его уменье есть и петь ему порадовались и повесили, как полагается, на окошке.
Вместе с канарейкой в квартиру вселились сундучок с бельем, еще один сундучок — с платьем, картонка с шляпой и туалетный столик, уж не знаю с чем. Извозчик, доставивший всю эту рухлядь, получил полтинник на чай, чем остался вполне доволен, и Элюня, разместив надлежащим образом сундучки, картонку и туалетный столик, тоже была довольна, наверно даже больше, чем извозчик.
Водворившись в новое гнездо, она заметила вскоре, что чего-то ей недостает, и сшила себе фартук с кармашками. Чистенький был этот фартук, как золото, еще и с оборкой по подолу. Молодая хозяюшка поскорее нарядилась в него и с утра до вечера ходила, засунув руки в карманы, а на следующий день запрятала его в шкаф, где он лежит и поныне. Говоря по правде, этот фартук был ей совсем ни к чему.
Неделю спустя прибавилось новое переживание, которое разрешилось тем, что пани Элена плотно-наплотно задернула окна муслиновыми занавесками. Муж ее похвалил, хотя и не знал, почему она это сделала; но я знаю. Была у этого мужа дурная, хотя, может быть, и простительная привычка частенько целовать свою жену. Он целовал ее в первой комнате, целовал во второй и в третьей, на стуле, против зеркала и у окна, причем всякий раз с неизменной обстоятельностью. Сперва в левую ручку, потом в правую (или наоборот), потом в шейку с четырех сторон, потом в личико со всех возможных сторон…
Можно не сомневаться, что поцелуи эти не огорчали пани Элену и не надоедали ей, тем не менее всякий раз при совершении торжественного обряда она отворачивала голову от окна. Мужа это забавляло, хотя он и понятия не имел, почему она отворачивает голову от окна, но жена-то знала отлично. Как раз напротив них находилось окно другой квартиры, а из окна выглядывал желтолицый старик с жидкими седыми бакенбардами. Сколько бы раз молодые ни принимались целоваться, старик становился в окне, в белом ночном колпаке с пунцовой кисточкой на макушке, и заливался смехом, щуря глаза и обнажая зубы, желтые, как он сам.
Рассердившись, Элюня купила десять аршин муслина и занавесила все окна. С тех пор вместо искривленного гримасой старческого лица она видела только пунцовую кисточку от колпака, которая тряслась, словно студень, должно быть, от ужасного возмущения. Так ему и надо, старикашке, пускай не смеется!
Ай-ай-ай, мы чуть было не позабыли сказать, что, кроме сундучков, картонки, туалетного столика и канарейки, Эленка принесла в новое хозяйство еще кое-что. Что?.. Не ломайте себе голову, добрые люди, все равно не угадаете. Так вот, принесла она с собой пару рук, маленьких, белых и пухлых, деятельных, как муравьи; вдобавок к тому косу, густую и мягкую, как шелк, и пару глаз, как ясное небо; и вздернутый носик, и коралловые губки, и зубы, мелкие и белые, и сердце — такое честное и чистое, такое любящее и верное, какое — ах! — вряд ли найдешь среди нас с вами.
В один прекрасный день (было ей в ту пору семнадцать лет) нынешний муж Эленки, а тогда студент политехнического училища, сказал ей:
— Мне хотелось бы вам что-то сказать…
— Говорите, — разрешила она.
— Боюсь!
— Наверно, что-нибудь нехорошее?
— Я вас люблю.
Эленка открыла рот от изумления, затем проговорила:
— А знаете, ведь это… хорошо.
— А вы меня любите?
— Не знаю…
— А будете вы ждать меня?
— О, непременно!
— Вы дали мне слово. Когда я закончу училище, мы поженимся.
— Прошу соблюдать приличия! — отчитала его Эленка.
Вот и все объяснения, а через три года они поженились.
Владислав был инженером-механиком, что, впрочем, не слишком занимало его жену, и слыл человеком одаренным и благородным, что, пожалуй, было ей не совсем безразлично; ко всему он обладал прекрасным сложением, черной бородой и шевелюрой, зеленоватыми глазами и великолепным цветом лица, и вот это занимало ее более всего. Наконец, он любил ее, а она в нем души не чаяла.
Здоровье, красота и взаимная привязанность произвели в сумме много радости, которая царила в трех комнатках на втором этаже пять долгих месяцев без малого. Но вот уже несколько недель, как на супружеском горизонте показалась черная тучка: у Владислава не было работы!
Банкир Вельт, при содействии которого Вильский заработал в этом году полторы тысячи рублей, со дня свадьбы почему-то остыл к молодому инженеру, а под конец и совсем от него отвернулся. Остались сбережения, надежды на будущее и случайная работа — всего этого не хватало на содержание дома. Пришлось урезать расходы, но вот уже разменяли последнюю двадцатипятирублевку и… истратили предпоследний рубль!
Неприятный был это день для наших молодоженов. Стараясь не смотреть жене в глаза, Владислав заперся в своей комнате — для того, чтобы беспрепятственно терзать себя за неспособность осчастливить любящую женщину. В свою очередь, Эленка, видя, как муж опечален, приписывала вину себе и твердила:
— Боже мой, ну что бы ему жениться на богатой! Мне тогда оставалось бы только умереть от горя, но кому я нужна на этом свете? Три месяца назад я заплатила целых десять рублей за платье… Ах!.. если б кто-нибудь купил его у меня!..
Так думала она, прохаживаясь по комнате на цыпочках и поглядывая на свои цветы. Время от времени она подходила к запертой двери и прислушивалась. Но там было тихо. Зато из кухни доносился грохот передвигаемых кастрюль, а от окна — щебетанье канарейки.
— Чего там эта канарейка так трещит? — отозвался вдруг Владислав с ноткой раздражения в голосе.
— Сейчас, сейчас она перестанет, — ответила Эленка и, приблизившись к клетке, проговорила полушепотом: — Тише, моя пташечка, тише!.. Хозяин сердится на нас, тише!..
Канарейка глянула на нее сперва одним глазком, потом другим, двинула хвостиком влево-вправо и защебетала еще громче.
Перепуганная Эленка накрыла клетку черной шалью, и птица унялась.
— Ну, теперь она заснет, — сказала Эленка и шагнула к дверям мужниной комнаты.
Уже взявшись за дверную ручку, она, словно испуганная собственной смелостью, отступила на середину комнаты и, затаив дыхание, постояла так минуту или две.