Чтение онлайн

— И ты... носишь этот пистолет? Все равно носишь?

Я снова кивнул.

— Но почему?..

Я пожал плечами.

— Я думаю, что это единственная вещь, которая не дает мне забыть о совести.

Она погладила меня по щеке, казалось, она собирается заплакать.

— О, Нат... Не делай этого с собой...

— Все в порядке. Это помогает мне не делать некоторых вещей. Оружие в любом случае оттягивает карман. Мне лишь немного тяжелее, чем большинству людей.

Она обняла меня, обхватила руками, как ребенка, которого нужно успокоить. Но я чувствовал себя прекрасно. Не плакал или что там полагается делать в таких случаях. Со мной все было хорошо. Нат Геллер не плачет при женщинах. Один, глубокой ночью, очнувшись от слишком реального сна, в котором я опять нашел повалившегося на стол отца... что ж, это мое дело, не так ли?

Взяв за руку, она повела меня по песку к кромке прибоя. Сначала теплая вода мягко омыла наши щиколотки, потом поднялась до пояса, а потом Изабелла нырнула и поплыла. Я нырнул за ней и поплыл легко, как в подогретом бассейне.

Она плыла вольным стилем, с балетной грацией, у богатых детей полно возможностей попрактиковаться в плавании. Но у бедных они тоже есть, по крайней мере, у тех, кто имел доступ к озеру Мичиган. Поэтому я как ножом рассек воду, догнал Изабеллу, и футах в тридцати от берега мы остановились и стали плескаться в воде, смеясь и целуясь. Нас мягко колыхал прибой, и я уже собирался сказать, что нам лучше вернуться на берег, когда что-то с размаху дернуло нас.

Я стремительно повернулся к Изабелле и крепко обхватил ее за талию, а подводное течение начало засасывать нас вглубь, под воду, в холодную толщу, на глубину в четырнадцать футов или даже больше, играя нами, как тряпичными куклами. Но я крепко держал Изабеллу, я не собирался отдавать ее, и наконец разрывное течение, покрутив нас, слившихся в отчаянном объятии, секунд семь или восемь, которые показались вечностью, выбросило нас пришедшей из глубин океана волною на берег. Я вытащил Изабеллу на пляж, на сухой песок, до того как эта волна начала откатываться и смогла унести нас обратно в воду, назад к подводному течению.

Мы прижались друг к другу на одном полотенце, выбивая зубами дробь и гладя друг друга, дыша глубоко и часто. Мы сидели так довольно долго и смотрели, как невероятно прекрасная волна разбилась о берег, напомнив, что мы были всего на волосок от смерти.

Затем ее рот прижался к моему, а она тем временем стягивала с себя купальник, так же отчаянно, как мы сражались с разрывным течением. Я освободился от плавок и вошел в нее, она подняла колени и приняла меня с негромким стоном, который перешел в крики, эхом отразившиеся от окружающих скал. Мои ладони ушли в песок, а я смотрел на ее закрытые глаза, приоткрытый рот, на покачивающиеся полушария набухающих грудей, на пухлые соски, которые заострились и сморщились под напором пульсирующей в крови страсти. А потом мы оба издали вскрики, вознесшиеся вверх, вдоль скал и потонувшие в шуме прибоя, и упали друг другу в объятия, осыпая легкими поцелуями и бормоча уверения в вечной любви, о которых через несколько мгновений мы оба пожалеем.

Первой пожалела она. Она снова забежала в воду по колено, присела там и подмылась. Ее страх перед подводным течением отступил перед другим страхом. Вернувшись назад, она натянула купальник, села на свое полотенце и, обхватившись руками, попыталась уйти в себя.

— Я замерзла, — сказала она. — Надо уезжать.

Мы быстро оделись, и на этот раз она возглавляла переход по горной тропе к нашему автомобилю, который стоял рядом со смотровой площадкой Дыхала кита.

По пути назад она молчала как никогда долго. Пристально вглядывалась в ночь с выражением лица не столько мрачным, сколько испуганным.

— Что случилось, малышка?

Она через силу улыбнулась и глянула в мою сторону так быстро, что я даже не успел понять ее взгляд.

— Ничего.

— Что все-таки?

— Так... ничего.

— Что, Изабелла?

— Просто мы в первый раз... кое-чем не пользовались.

— Все случилось неожиданно, детка. Мы чуть не погибли. И возбудились. Тут никто не виноват.

— А я никого и не виню, — с упреком произнесла она.

— Это больше не повторится. Я куплю бушель презервативов.

— А если я забеременею?

— Иногда люди годами пытаются заиметь ребенка, и ничего не выходит. Не думай об этом.

— Достаточно одного раза.

Мы снова мчались мимо роскошных пляжных домов. Я остановился у подъездной дорожки. Оставив мотор включенным, я дотянулся до ее руки.

— Эй. Ничего не случится.

Она поглядела в сторону. Отняла свою руку.

— Ты же не думаешь, что я позволю тебе стать бесчестной женщиной, если до этого дойдет?

Она повернулась и полоснула меня взглядом.

— Я не могу выйти за тебя.

Тогда до меня дошло.

— О! Ну конечно. Моя фамилия — Геллер. Хорошие девочки-христианки не выходят замуж за евреев. Только трахаются с ними.

Она заплакала.

— Как ты можешь быть таким жестоким?

— Не волнуйся, — сказал я, трогая машину с места. — Ты всегда можешь сказать, что я тебя изнасиловал.

И сделал то, что должен был сделать еще раньше — отчалил.

Только ли мне одному это показалось странным? Что место преступления, или по крайней мере, место, где преступление началось, оказалось и местом проведения суда.

Каждое утро, пока шли слушания, здание суда — занятное сооружение в стиле неоклассицизма — окружалось фалангами смуглых полицейских в синей шерстяной форме, катастрофически не соответствующей изнурительному зною. Само здание обносили веревками, которые крепились к деревянным козлам. Это помогало копам сдерживать толпу, состоявшую на две трети из цветных и на одну треть из белых. Духота повлияла или присутствие полиции, но никаких стычек на расовой почве не произошло. Зевак привлекала не политика, а обычное старое доброе убийство.

Внутри для публики было только семьдесят пять мест. На этих драгоценных деревянных скамейках с прямыми спинками всю ночь дежурили цветные слуги белой элиты, сберегая места для своих хозяев. А привыкшие к раннему подъему офицерские жены заявлялись ни свет ни заря с раскладными стульями, сандвичами и термосами с кофе. Остальные места, захваченные местными безработными, а таких здесь было полно, продавались по текущей цене двадцать пять баксов за одно заседание.

Каждое утро вой сирен пугал птиц, сидевших на баньянах, и собирал любопытную толпу. Он возвещал прибытие каравана из полицейских на мотоциклах, двух автомобилей — по два обвиняемых в каждой машине под охраной военных моряков — и замыкающих мотоциклистов-полицейских. Обвиняемых доставляли прямо из Перл-Харбора. Матросы ехали вместе — Джоунс и Лорд, коренастые, сильные, чувствующие себя неловко в костюмах и при галстуках, словно дети, играющие во взрослых. Выходя из машин и поступая в распоряжение полицейской охраны, которая вела их в здание суда, они вынимали из нервно улыбающихся ртов сигареты. Томми, выглядевший элегантно в костюме и галстуке, казался невыразительным и печальным на фоне своей аристократической тещи, которая все время меняла со вкусом подобранные темные платья и соответствующие шляпки и казалась одновременно надменной и утомленной. И над всем этим, как золотистый призрак Джо Кахахаваи, возвышалась статуя короля Камехамехи, которую происходящее нисколько не забавляло.