Проклятый берег
Шрифт:
– Граф… Ларошель… Ларошель…
– Да, Катарина, – сурово проговорил Альфонс – Граф Ларошель! Тот самый, которого вы превратили в Альфонса Ничейного. Это я предупреждал анонимными письмами всех, кого вы пытались поймать в свои сети. Вы превратили графа Ларошель в преследуемого всеми убийцу, а ведь это вы убили Андреа Мазеа!
– Неправда… – начала она, но у нее сорвался голос… Несколько мгновений она стояла, неподвижно глядя на дверь, а потом вскрикнула так, что меня до сих пор мороз пробирает, когда я вспоминаю об этом.
В дверях стоял человек с желтым, как лимон, лицом.
– Катарина, – негромко сказал Мазеа. Прижавшись к стене, графиня безумными глазами смотрела на бородатого мужчину.
– Анд…ре…а… Нет! Уйди… уйди… не вынесу…
– Вы должны дать письменные показания, – сказал Альфонс, то есть… Господи, как странно: граф Ларошель? Кто бы мог подумать?!
– Я все… – почти беззвучно прохрипела она, – сделаю… только пусть уйдет… этот… человек… пусть он уйдет…
– Письменные показания!
– Да, да… – Она села. – Что писать? Альфонс положил перед нею бумагу и карандаш.
– Напишите, как был убит капитан Мандер и как удалось с помощью радиограммы обмануть капитана Ламетра!
Ее окружали молчаливые, угрюмые люди.
– Его брат… – пробормотала она, глядя на Мазеа. – Да… у него был брат… Но эта борода…
Внезапно графиня с отчаянным видом начала быстро писать… Минут через десять она протянула нам написанное.
– Здесь… все… А теперь… вы… арестуете меня? Или… убьете!
Судя по всему, ей уже окончательно стало ясно, что бородатый Мазеа всего-навсего брат убитого.
Ламетр прочел написанное, сложил листки и сказал:
– Я бы отпустил ее. Я не мщу женщинам. То, что она сделала мне, я прощаю.
– Альфонс… – прошептала графиня. – Я уйду в сестры милосердия… в монастырь… Сжалься…
Альфонс вздохнул.
– Ладно. Если Ламетр готов отпустить… Передо мной ты виновата не больше, чем перед ним. Я прощаю тебя, Катарина.
Она повернула ко мне свое ангельски красивое лицо. А, по сравнению с другими, мне совсем не к лицу мстить ей.
– Я прощаю!
– Я тоже прощаю, – сказал Мазеа. – И спросите у Андреа – может быть, и он вас простит. Он очень любил вас.
Дальнейшее произошло так неожиданно, что мы не успели даже пошевельнуться.
Вспышка… грохот выстрела…
Красавица-графиня лежала на земле с простреленной головой. На ее лице все еще блуждала та же печальная улыбка.
Глава пятнадцатая
ЭПИЛОГ
Мы предали земле эту женщину в самый разгар сезона дождей, когда по необычно зеленому морю непрерывно бегут высокие, пенящиеся волны. Похоронили мы ее как следует, ведь никто не вправе мстить умершим.
Фрезер в сопровождении туземцев появился как раз в тот момент, когда мы с обнаженными головами стояли вокруг могилы.
– Кого это вы похоронили?
– Грешницу.
На кресте Альфонс вырезал:
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ
КАТАРИНА ГЛАМАРДА
ДА СМИЛУЕТСЯ НАД НЕЮ ГОСПОДЬ!
Мазеа, отрастивший бороду, чтобы быть похожим на покойного брата, на следующий день сбрил ее и исчез.
Куда он направился в этих диких, богом забытых местах, жив ли он или умер? Не знаю. Больше мы никогда не слышали о нем.
– Она убила моего лучшего друга, и все же я не мог забыть о ней… Из графа Ларошель я превратился в бездомного скитальца.
Мы сидели в большой барке – дальше мы продолжали свой путь по морю – и Альфонс рассказывал негромко, словно про себя. Катились ярко-зеленые, прозрачные, с пенистыми гребнями волны… Низко кружась над водой, кричали чайки. Юго-западный ветер нес с собою удушливую жару. Длинные листья пальм на берегу шевелились, словно усики уснувших жуков. В такую погоду у человека беспокойно колотится сердце – сирокко…
Если бы пошел настоящий, проливной дождь, может быть, стало бы легче… Но даже в сезон дождей бывают такие моменты, когда с юго-запада прорывается не ветер, а жгучее, огненное дыхание пустыни…
– В Южной Америке, – рассказывал Альфонс, – я случайно встретился с одним музыкантом-испанцем, земляком Катарины. От него я узнал, что эта девушка в пятнадцать лет бежала из дому. В деревне ее хотели побить камнями, потому что из-за нее один парень убил ножом сельского учителя. Бежала она с врачом, бросившим ради нее свою семью. Врач этот вскоре окончательно опустился и умер в барселонской больнице. Выяснилось, что его отравили.
«Кто же мог его отравить?» – спросил я у музыканта. – «Я, сеньор. Поэтому мне и пришлось бежать в Южную Америку.» – «Но за что?» – «Из-за Катарины. Она уговорила меня пойти на это, потому что не любила врача. Потом она бросила и меня, прихватив с собою все мои деньги. Мне пришлось долго скрываться, но я слыхал, что она вышла замуж за какого-то Андреа Мазеа…» – «Почему же вы не разоблачили ее?» – «Я ее любил…»
– Вот так-то, – закончил Альфонс. – Я бросил ее. Те деньги, которые еще у меня оставались, достались ей, а я с тех пор стал Альфонсом Ничейным – ведь граф Ларошель разыскивался за убийство Андреа Мазеа. Я следовал за Катариной по всему миру, оставаясь невидимым. Там, где кто-нибудь попадался в ее сети, я старался немедленно разоблачить ее.
– Это были вы! – воскликнул капитан.
– Да. Один раз я потерял ее след. Она уехала на Мадагаскар и там стала женой несчастного Мандера. Конечно, брак не был действительным, ведь она не была разведена со мною. Когда она неожиданно появилась в Оране с вами, капитан, я написал и вам. После того, как вы оставили ее, пришел черед Ван дер Руфуса. Голландец тоже порвал с нею после моего письма, но деловые отношения с Катариной продолжал поддерживать. Ван дер Руфус означал для нее возможность добиться, наконец, цели: стать невероятно богатой, благодаря участию в афере с алмазами, и отомстить капитану Ламетру… Хиггинс – молодой, неопытный офицер – стал орудием в ее руках. Чтобы ей и здесь не встало на пути мое анонимное письмо, эту связь она держала в тайне.