Прокол (сборник)
Шрифт:
Смеешься ты, или плачешь? Никак не пойму. Но это светло и звонко.
Ты чиста и благовонна. Я и не сомневался.
Твой голос доносится откуда-то сверху. Быть может, даже из мира иного.
— Нет… Не надо… Прошу тебя… Не могу…
Слышишь ли ты себя сейчас? Может и нет. Но я слышу.
Я пью тебя словно воду из родника. Я маленький сластена, и ты течешь как мед по моим губам. Это невинно и прелестно. Куда гаже смотрится мужчина в борьбе со своими штанами… Пояс, пуговицы, узкие брючины… Драные трусы…
Не катит.
— Иди ко мне… Нет, не надо… Прошу…
О чем ты просишь? Сама хоть знаешь?
Я поднимаюсь и снова целую тебя в губы… Ты постепенно успокаиваешься. Твоя обнаженная плоть — искусство в чистом виде. А я — солдат при утренней зарядке: вспотевший, волосатый, в парусиновых штанах…
— Закуришь?
— Нет, — ты мотаешь головой, не открывая глаз.
— Тогда кофе?
— Тогда кофе…
Встаю, аккуратно складываю твою одежду на край дивана и беру рубашку.
— Пошел готовить, — я направляюсь к двери и деловито бросаю: — А ты сиди и жди, как поросенок. Договорились?
— М-м? — твои глаза закрыты.
— Эй! — я снова тормошу тебя. Ты поднимаешь веки, улыбаешься и наконец заявляешь:
— Да бог с тобой! Чай! И выметайся!
Когда я возвращаюсь с чаем, ты уже сидишь одетая и улыбаешься.
— Развлекай меня! Ты обещал!
— Ни уж то не разволок!
— Не-а!
Странно. Ты больше не девица. Ты женщина. Ну, слава богу!
Пою песенки. Давно уже повторяюсь. Ты клюешь носом и отчаянно борешься со сном. Чувствую, что ночь уходит в прошлое и надвигается день. Сидеть становится все сложнее. В нижней части живота, в самом сакраментальном месте, появляются ноющие покалывания, напоминающее о подростковых ночных бдениях. Через пару часов наступят настоящие роды.
— …пойдешь со мной? — ты спрашиваешь, будто продолжая незаконченную фразу.
— Да.
Как вытеснить из тебя глупые самоугрызения?
— Что мы скажем?
— Все, как было. И чуть больше. То есть, промолчу, что не было.
— Ты это всерьез? — в голосе звучит недоумение.
— Абсолютно, — я говорю, обнимаю твои плечи и сжимаю. — Положись на меня! Не знаешь меня, что ли? Чем серьезней я говорю, тем громче люди хохочут. Известное дело.
Известное. Да не тебе. Тебе кажется, что всегда, когда ты смеялась, я дурака валял. Арлекинова участь.
— М-м-да…
— М-м?
— Ты действительно думаешь, что он спит?
Ну чем еще крыть? Я беру жестокий аккорд:
— Strangers in the night exсhanging glanсes, wand’ring in the night…
Дверь открываешь ты сам. Лицо заспанное. Только что из постели вылез. На часах ровно семь.
Завидую тебе. У меня ноги заплетаются. И больно. Мучительно и неотступно. Как сяду, хочется лечь. Как лягу, хочется встать. Тогда вдруг вроде бы хочется ссать. И в конце концов тянет вешаться.
— Ого! — ты оживляешься, увидев меня. — Вот уж кого не ожидал увидеть…
Она с улыбкой заходит в прихожую. Лицо осунувшееся, но живое. Интересно, что сейчас происходит у нее внутри? Поди догадайся. Зато ты точно таков, каким я тебя предполагал увидеть.
— Принимай гостей! — я заваливаюсь внутрь.
— Чем же вы занимались всю ночь напролет, зайки мои? — ты осведомляешься. — Похоже, не спали.
— Где уж там спать! — я многозначительно вращаю глазами. Она по-кошачьи оглядывается, мол, обещал — все пронесет, и исчезает в комнате.
— Как тебе сказать. Твоя жена… — я глубоко вздыхаю.
— Что жена?
— Страстная женщина! — я в изнеможении опираюсь о стену.
— Ну, ты молодец! — весело звучат твои слова по пути на кухню. — Иди-ка сюда, перекусим!
Дружно сидим за столом. Ты рассказываешь, как отменно спал. Я, в свою очередь, скупыми словами и ненавязчивыми пошлостями описываю наши ночные забавы. Разумеется, намекаю, что все дела. Ты смеешься и отмахиваешься. Ты делаешь все, как положено — по пунктам.
Я не вру. Но формально. По существу, я таю что-то от вас обоих. От тебя — происшедшее. От нее? От нее я таю то, что не могу ничего долго таить от тебя. Ей этого не понять. И не понять, что ты поймешь. Ведь ты так и не признаешься никогда, что знаешь и понимаешь. А если бы признался — она бы не поняла, как можно понять. Вы так и будете таить.
Так делают.
Утро бодряще прохладно. Идем по улице. Вдруг ты спрашиваешь:
— Слушай! А в правду — чем вы занимались?
— Так ведь докладывал же! Ну ладно. Загнул малость. В сущности ничего и не было. В самом разгаре ей примерещились моральные проблемы и она попросила это не делать. Вот, я и рожаю, как в юности, — я выразительно прижимаю ладонь к паху.
— Да что ты говоришь?! — ты заинтересованно воскликаешь. Твое изумление так же серьезно, как по-твоему мой отчет. Тебе ясно, что сегодня я настроен ерничать и разумного слова из меня не выжать. Я даже слегка раздосадован. Почему до тебя не доходит, что это уже не остроумно? Почему ты веришь, что я могу до такой степени тупо дурака валять?!
Стою на трамвайной остановке и провожаю тебя взглядом. Когда ты все узнаешь? Завтра? Послезавтра?
Скоро. Как можно представить, что я буду что-то скрывать от тебя! Неужели наша дружба столь необычна?
За тебя я не сомневаюсь. Приключение является достоянием. Для меня, для тебя, для родины. А для нее…
Почему? Ну, почему же этого не случилось?
Виноват мужчина. Всегда. Так положено. Это функция мужчины.
А впрочем, было бы глупо, если бы так вот сразу все и произошло. Мне бы это казалось неправильным. Сейчас я определенно чувствую себя лучше.