Чтение онлайн

Одна пожилая пара, муж и жена Сегалы, занималась танцами дольше всех – с сороковых годов. Они прекрасно смотрелись вместе. Мистер Сегал всегда носил белый шейный платок, а его супруга – что-нибудь голубое и жемчужное колье. На паркете они выделывали просто чудеса: двигались как любовники, как единое целое. Сегалы были чрезвычайно дружелюбны и открыты и во время перерывов с удовольствием общались с друзьями по клубу. Но когда начиналась музыка, они видели только друг друга.

В феврале прошлого года – в тот день грянул сильный мороз, и мы сначала думали, что танцы отменят, – мистер Сегал появился в клубе один. Его костюм был, как всегда, безупречен, а шейный платок аккуратно повязан, но, взглянув на его окаменевшее лицо, мы поняли все. Шейла сжала мою руку, на глазах у нее выступили слезы. Когда заиграла музыка, мистер Сегал решительно встал, занял свое обычное место и стал танцевать один. Он держал руки и двигался так, будто жена была по-прежнему с ним. Мистер Сегал вел ее в танце так нежно и бережно и это выглядело так трогательно, что никто так и не решился заговорить с ним. На следующей неделе он не пришел. Мы узнали от других членов клуба, что миссис Сегал долгие годы вела битву с раком и все же проиграла ее. Танцевать она продолжала до самого конца. В тот вечер, когда началась музыка и все вошли в зал, я прижал Шейлу к себе и подумал, что Сегалам, как бы грустно ни окончилась их история, можно только позавидовать.

Так вот: в своем странном полусне я очутился в том самом танцевальном клубе. Мистер Сегал тоже был там, и, кроме него, много других, незнакомых мне людей. Все они были без партнерш и танцевали в одиночестве. Я огляделся и увидел отца, который также пытался изобразить некий неуклюжий фокстрот. Он заметил меня и кивнул. Приглядевшись к танцорам, я понял, что каждый из них ощущал незримое присутствие ушедшей возлюбленной – обнимал ее и смотрел в призрачные глаза. Я попытался последовать их примеру, но, видно, что-то было не так. Шейла все не приходила…

Где-то вдалеке зазвонил телефон, и мощный бас из автоответчика ворвался в мой сон:

– Говорит лейтенант Дэниелс из управления полиции Ливингстона. Мне нужен Уилл Клайн.

Одновременно с голосом послышался приглушенный женский смех. Я дернулся и раскрыл глаза – танцевальный клуб исчез. Потянувшись за трубкой, я услышал еще один взрыв смеха. Голос напоминал Кэти Миллер.

– Я должен сообщить твоим родителям, – говорил лейтенант Дэниелс своей смешливой собеседнице.

– Нет! – Это точно была Кэти. – Мне уже восемнадцать! Ты не можешь…

Я схватил трубку:

– Уилл Клайн у телефона.

– Привет, Уилл, это Тим Дэниелс. Мы учились вместе, помнишь?

Тим Дэниелс… Он работал на местной заправочной станции и приходил в школу в форменном комбинезоне с пятнами машинного масла и фамилией, вышитой на груди. Похоже, любовь к форме Тим сохранил на всю жизнь.

– А как же, помню, конечно! – Я ничего не понимал. – Как дела?

– Спасибо, хорошо.

– Служишь в полиции? – Моя догадливость не знала границ.

– Ага. И живу все там же. Женился на Бетти Джо Стетсон, у нас две дочки.

Я попытался вспомнить Бетти Джо, но не преуспел в этом.

– Молодец, поздравляю!

– Спасибо, Уилл. – Его голос стал серьезнее. – Я это… Прочитал в «Трибьюн» о твоей матери. Прими мои соболезнования.

– Очень любезно с твоей стороны, спасибо.

Кэти Миллер снова начала хохотать.

– Послушай, я вот почему звоню… ну, в общем… Ты ведь знаешь Кэти Миллер?

– Знаю.

Тим помолчал, очевидно, вспомнив, что я встречался с ее сестрой. С той, с которой потом случилось несчастье.

– Она попросила меня позвонить тебе.

– А что случилось?

– Я нашел Кэти на детской площадке в обнимку с полупустой бутылкой «Абсолюта». Пьяная в стельку. Я собирался звонить ее родителям…

– И не думай! – заорала Кэти. – Мне уже восемнадцать!

– Ладно, как хочешь… Короче, она попросила вместо этого связаться с тобой. Я человек понимающий – ведь мы в их возрасте тоже не были паиньками, верно?

– Это точно.

В этот момент я снова услышал крик Кэти и буквально окаменел. Я очень надеялся, что неправильно расслышал. Но ее слова и издевательский тон, которым она их выкрикивала, подействовали на меня, как холодный душ.

– Айдахо! – вопила она. – Правильно, Уилл? Айдахо!

Я изо всех сил прижал трубку к уху.

– Что она говорит?

– Не знаю. Все время кричит что-то про Айдахо. Она еще сильно под мухой…

– Чертов Айдахо! Картофельный рай! – надрывалась Кэти. – Айдахо, правильно?

Мне стало трудно дышать.

– Послушай, Уилл, я знаю, что уже поздно, но не мог бы ты подъехать и забрать ее?

Собравшись с силами, я с трудом выдавил:

– Еду.

Крест тихонько поднялся вверх по ступенькам – лифтом он пользоваться не стал, боясь разбудить Ванду. Центр йоги владел всем зданием, и они с Вандой занимали два этажа над школой. Было три часа утра. Крест осторожно открыл дверь и заглянул внутрь. Свет в комнате не горел, и лишь уличные огни слегка разгоняли мрак, бросая на стены резкие серебристые отсветы.

Ванда сидела на диване с поджатыми ногами, скрестив руки на груди.

– Привет, – сказал Крест. Он говорил очень тихо, как будто боялся кого-то разбудить, хотя, кроме них с Вандой, в доме никого не было.

– Ты хочешь, чтобы я от него избавилась?

Крест пожалел, что снял темные очки.

– Ванда, я устал, дай мне поспать хоть несколько часов!

– Нет.

– Ну что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я пока еще на третьем месяце – достаточно принять одну таблетку. Поэтому мне надо знать: ты хочешь, чтобы я от него избавилась?

– Я что, вот так вдруг должен решать?

– Я жду ответа.

– Где же твой любимый феминизм? Как насчет права женщины на выбор?

– Хватит с меня этой белиберды!

Крест засунул руки в карманы.

– А чего бы хотела ты?

Ванда отвернулась. Крест мог видеть ее профиль: длинную шею, гордо посаженную голову. Он любил ее. Никого не любил прежде и никогда не был любим. Пока он был младенцем, матери нравилось обжигать его горячими щипцами для завивки. Она перестала это делать, лишь когда ему исполнилось два года. И в этот день, по странному совпадению, отец забил ее до смерти, а потом повесился в туалете.

– Ты носишь свое прошлое на лбу, – сказала Ванда. – Не все могут позволить себе такую роскошь.