Чтение онлайн

Продолжения церемонии не планировалось. Свидетели, видимо, успевшие понравиться друг другу, обменивались адресами. Андрей, сидя на скамейке, скатывал в трубочку «Свидетельство о браке». Наташа зашнуровывала ботинки.

— Поедем ко мне? — неожиданно предложил он.

Она подняла голову, посмотрела на него долгим и пристальным взглядом, а потом резко сдернула с косички маленькую черную резиночку и тряхнула головой. Волосы, успевшие завиться мелкими спиральками, рассыпались по плечам.

— Это ни к чему. — Она вызывающе усмехнулась. — Мы договорились, что я буду выполнять функции няни, а ребенок еще в роддоме. Значит, делать мне у вас, Андрей Станиславович, пока нечего. Я поеду к себе в общежитие.

— Что подумают твои подружки?

— А ничего не подумают. Я объясню, что у вас дома ремонт, покрасили полы, а у меня аллергия на краску. Надеюсь, вы не будете возражать?

— Не буду, — Андрей сунул «Свидетельство» во внутренний карман пиджака. — Ты по-прежнему можешь абсолютно свободно собой располагать и поступать, как считаешь нужным.

Фраза прозвучала нейтрально, но Наташа с горечью заметила, что вздохнул он все-таки с облегчением. Они распрощались на ступенях загса. Потемкин с Валерой пошли в одну сторону, а она со свидетельницей Любкой — в другую.

— Вы что поссорились, что ли? — недоуменно поинтересовалась Любка, когда мужчины скрылись за углом. — А как же первая брачная ночь?

— А у него сегодня нестояние, — объяснила Наташка, переполняясь отвращением к самой себе и втайне надеясь, что это отвращение вместе со злостью и обидой развеет хотя бы на сегодня глупую, сиротливую, никому не нужную любовь…

Выбор блюд в кафе «Лунная радуга» не был обширным, то ли потому, что оно недавно открылось, то ли из-за того, что шеф-повар предпочитал держаться строго в рамках выбранного стиля и не расширять ассортимент за счет расплодившейся по всей ресторанной Москве телятины с грибами и салатов из авокадо. Но Алла вот уже, наверное, десять минут внимательно изучала меню. Честно говоря, на белый лист с золотым тиснением и столбцами названий она почти не смотрела, ей просто нравилось вот так, глядя поверх темновишневой кожаной папки, наблюдать за Андреем. Он сидел напротив и задумчиво следил за ярким бликом, то появляющимся, то исчезающим на стенке бокала. Над столом вращался сверкающий, видимо, призванный символизировать маленькую Луну, светильник, и блик пробегал синхронно с ним семицветным веером. Может быть, это и была та самая «Лунная радуга»? Глаза у Андрея сегодня были чуть более спокойные, чем раньше. Алла тихонько улыбнулась. Он отойдет, обязательно отойдет. Хотя такие люди, переживающие все внутри себя и старающиеся не выплескивать эмоции на окружающих, возвращаются к нормальной жизни гораздо дольше и тяжелее, чем какие-нибудь Толики Шанторские. Вспоминать о Толике не хотелось, но перед глазами уже невольно, сам собой, всплыл их вчерашний разговор, его перекошенное, красное от возбуждения лицо и мелкие кудряшки на голове.

— То есть как это ты решила? — кричал Шанторский, буравя ее разъяренными глазками. — Значит, все время, что мы были вместе, — псу под хвост? Значит, тебе что-то, не будем уточнять, что именно, в голову ударило, шлея под хвост попала, — и все, до свидания?

— Все. До свидания, — Алла постепенно начала звереть. — Я вообще не понимаю, к чему этот разговор? Я оскорбила тебя, обидела, поступила подло и мерзко. Ты уже полчаса кричишь, что ненавидишь меня и не вернешься, как бы я ни просила. Так уходи же, будь в конце концов мужиком! Ничего уже не изменишь!

— Да я и не хочу ничего менять, — Толик, вцепившись толстыми пальцами в подлокотник дивана, подался вперед и завис над ней, как гигантская кобра, готовящаяся к прыжку. — Я только хочу, чтобы ты поняла: этот мужик тебя бросит и будет тысячу раз прав! Потому что таких стерв, как ты, и надо бросать. Ты что думаешь, ты — красавица? Молоденькая сексуальная девочка? Дорогая моя, ты уже старая, выходящая в тираж баба! Еще полгодика, и на тебя уже никто не посмотрит. А я посмотрел и уже, дурак, готов был на тебе жениться!

Алла быстро и покорно, как заводная кукла, кивала головой. Она хотела только одного — чтобы Толик поскорее ушел. Но он продолжал кричать, брызгать слюной и дышать, как кузнечные мехи. А она, слушая это его тяжелое дыхание, с омерзением вспоминала, как ложилась с ним в постель, как ласкала его жирные ягодицы, как обнимала красную лоснящуюся шею. И дышал он в эти минуты точно так же, тяжело, но ритмично.

— Ты меня слышишь? Слышишь? — Он наклонился совсем близко, и на нее жарко пахнуло туалетной водой «Доллар», смешанной с потом.

— Послушай, Толя, — Алла, вздохнув, погладила его по плечу, — давай расстанемся, как взрослые умные люди. То, что я старая, вышедшая в тираж баба, и то, что мой новый мужик меня бросит, это ведь мои проблемы, правда? Да и дело, в общем, не в мужике… Если хочешь, я ухожу не к нему. Никто меня еще никуда не звал и, вполне возможно, не позовет. Я ухожу просто потому, что поняла: мы с тобой счастливой парой никогда не будем. Кроме взаимного уважения, которого, как сейчас выяснилось, тоже нет, необходимо еще что-то, понимаешь?

— Не надо разговаривать со мной, как с олигофреном! — Толик демонстративно вытащил из кармана валидол и положил таблетку под язык. — Не надо сейчас собирать в одну кучу все старые и новые обиды. Если бы ты вела себя достойно, я бы тебя уважал, а так… Принеси мне, пожалуйста, водички!

— Валидол лучше не запивать, — ответила она машинально. — И вообще, давай поскорее закончим. Мы разговариваем уже час, а толку никакого… Я тебя прошу: уйди! Я — стерва, сволочь, шлюха. Да кто угодно! Только уйди!

Он просидел еще минут сорок, а потом все-таки удалился. А она открыла форточку и, подставив лицо мелкому, колкому снегу, прошептала: «Андрей!» Она жила им всегда, всю жизнь, но после его утреннего звонка и предложения встретиться и поговорить, поняла, что ни с кем, кроме него, жить просто не сможет. Пусть придется уехать из Москвы туда, где никто не знает ни его, ни ее, ни историю появления ребенка, пусть хоть в тундру, пусть хоть на полюс, где круглый год такой же колючий, злой снег. Пусть, лишь бы с ним. Только с ним!..