Прощай, Америка!
Шрифт:
Вот и Лукаш умрет показательно.
Нет, в чем-то эти ребята с автоматами правы… Даже тот мужик, похожий на чиновника среднего звена, тоже прав, Лукаш заслужил смерти. Но тем более обидно умирать не за десяток ученых, которых Лукаш с группой настиг и уничтожил в лаборатории, а потому, что ты неверный и просто европеец, подвернувшийся под руку.
Вот сейчас мужик в запыленном двубортном костюме и шляпе закончит разговор по телефону, спрячет мобильник в карман, аккуратно смахнув с него песок, принесенный ветром, и отдаст команду стрелкам.
Сколько раз Лукаш уже прошел через это? Тысячу раз? Все уже знает с точностью до минуты, успел пересчитать и помнит, сколько пуговиц на пиджаке чиновника, сколько гильз лежит возле машины – четыре – заметил, что из-за дома выглядывают дети, двое мальчишек, и ждут, когда же, наконец, будет стрельба.
Лукаш все помнит и должен бы знать, даже во сне, что останется жив, что пули его пощадят, обязан помнить, ведь помнит же, что переводчик раз за разом вытирает лицо носовым платком, а над телом убитого оператора вьется двенадцать мух… Сколько мух и про носовой платок помнит, а то, что выживет – нет, никак не может запомнить. И каждый раз – тысячу? – вначале искренне надеется, что расстрел отменят, а потом, когда следует команда «Огонь!», успевает испугаться. Так испугаться, что сердце замирает… замирает… и пропускает мимо себя пулю…
…И, проснувшись, Лукаш, как всегда, пытается перевести дыхание и унять колотящееся сердце. Каждый раз.
Вот как сейчас.
– Черт! – Лукаш попытался встать, но не смог – сил не было.
Лукаш открыл глаза – потолок. Белый, дырчатый. Лампа и пожарный датчик. Глаза закрылись сами собой.
– А у меня – сотрясение мозга, прикинь, – сказал Джонни откуда-то справа.
– Кто бы мог подумать и заподозрить… – ответил Лукаш и удивился, что гадость удалось сказать только шепотом.
– Пытаешься меня оскорбить, – даже с некоторым удовлетворением констатировал Джонни.
– А еще недавно ты говорить не мог, – не открывая глаз, сказал Лукаш. – Блевал себе потихоньку. Молча блевал. Ключевое слово – молча, заметь.
– Жестокие вы люди, русские, – Джонни вздохнул.
– У нас даже медведи больше не ходят по улицам, – сказал Лукаш. – Все спились к свиньям собачьим. Рашен водка, ничего не попишешь… Завтра зайди в гости, я тебе стакан водки налью. И дам на балалайке поиграть. Это как банджо, только не круглое, а треугольное, и не четыре струны, а три… Хочешь водки?
– Мне нельзя, – снова вздохнул Джонни, на этот раз, кажется, искренне. – Врач сказал – нельзя и все тут. Может начаться отек мозга…
– Отек чего? – спросил Лукаш.
– Мозга, Майкл, мозга. У меня теперь доказательство есть – фотография, официальная притом. Мой мозг и все такое. Такой забавный…
– Рад за тебя, – Лукаш открыл глаза, поднял руку и посмотрел на пальцы.
Пять пальцев на правой руке – зрение работает, слава богу. На левой… Левую руку Лукаш поднять не смог.
– Не дергайся, Майкл, – посоветовал Джонни. – Доктор сказал, что ничего особо страшного у тебя нет, но принимая во внимание твои старые раны… Оказывается, ты не врал про дырку у сердца. Расскажу своим – удивятся. Все же были уверены, что ты врешь.
– Не вру.
– Теперь и я вижу – не врешь. А меня полицейский уже опросил, – Джонни спохватился, что упустил самое важное. – Не так, чтобы очень тщательно, но более-менее подробно. Про генерала спросил, про то, что у нас забрали… Мы на колючку налетели, не знаю, как называется она на самом деле, из полицейских спецсредств. Такая фигня с шипами, которую поперек дороги раскладывают, чтобы машину остановить…
– Я понял, – сказал Лукаш. – Это я понял. Я не понимаю, чего мне так хреново… Вроде ничего такого со мной не случилось… кроме ранения. А встать не могу…
– Тебе вкатили литра три какой-то химии через капельницу, потом несколько уколов. Чистили рану, там у тебя куча всякого хлама в канале была, из одежды пуля затащила. Еще ты рану разбередил во время нападения, потерял сколько-то там крови… В общем, тебя могут оставить на пару-тройку дней в госпитале как иностранца, а меня выпрут сегодня же утром. Мест нет в госпитале. Сегодня был такой наплыв пациентов…
– Я поеду в отель, – сказал Лукаш. – Вот полежу немного, приду в себя и поеду. Вещи мои…
– Вещи твои вот тут, возле топчана, – пояснил Джонни. – Врач со «Скорой» лично их сюда принес и сложил. Даже винтовку в одеяле. Ты здорово умеешь договариваться с людьми. Только с генералом не договорился. А так…
– Сто евро, – сказал Лукаш. – Берешь сто евро, даешь их врачу со «Скорой» и просишь нарушить закон. А генералу я сто евро не предложил… такая досада…
Штора возле кровати отодвинулась в сторону, зазвенев кольцами.
– Вполне приемлемое состояние, – провозгласил кто-то голосом Петровича. – Одним куском, даже не очень помятый…
Петровичу что-то ответил врач, но Петрович сказал, что русские сами знают, как их лечить. И вообще, потакать симулянтам – погубить медицину. У вас что, доктор, нечем заняться? Вот и займитесь, доктор, не вводите в соблазн рукоприкладства.
Доктор обиделся и ушел.
– А говорят, что я не умею идти на компромиссы, – сказал Петрович.
– Ты умеешь, Петрович, просто не хочешь. Ведь не хочешь?
– А зачем? – осведомился Петрович. – Им нужно, они пусть и суетятся.
– Мне деньги за генерала положены? – вмешался Джонни. – Не так… Мне положены деньги за генерала!
– Ты что полицейскому сказал? – сердито спросил Петрович. – Кто убил генерала?
– Майкл… Вернее, я-то ведь не видел, валялся за дверью, но Майкл сказал, что…
– Вот Майклу деньги за Колоухина и полагаются. Я уточнил – полтинник, как с куста… А ты здесь при чем, прислужник мирового империализма?
– Я жизнью рисковал! – возмутился Джонни. – Я…