Чтение онлайн

И еще она подумала, что в такой тишине выстрела бы никто не услышал.

Впрочем, у нее ведь не было пистолета. Забыла дома, как наверняка сострил бы Валерка.

Долина расступалась, и звук мотора постепенно возвращался. Они еще немного поднялись вверх и свернули на вполне горизонтальную поверхность. Но было странное чувство, что она – в самолете: у нее заложило уши. Она поковыряла в них детским жестом, как после купания.

– Мексиканское нагорье, – сказал Виктор, – три тысячи метров над уровнем моря. Скоро мы выедем на трассу сто два.

– И что? – глупо поинтересовалась Наташа.

– Эта трасса ведет на север, – скупо ответил Виктор. – Прямо на

Лос-Мочис.

По трассе они ехали долго, пока не приехали в неприглядный городок.

Виктор свернул на эстакаду, проскочили мост, потом скользнули под другой и оказались на площади перед низким зданием, над которым развевался флаг. Не тот – с орлом и змеей, а другой, тоже трехцветный, но на среднем голубом поле – целая картина в прихотливой желтой рамке с красными загибами: тут тебе и горы, и головы, что ли, собак или быков, и какие-то зеленые растения, похожие на стручки, – хорошо было не разглядеть.

Виктор аккуратно поставил машину на разлинованное место для парковки, сказал:

– Подожди здесь.

И исчез. Он долго не возвращался, и Наташа соскучилась, потому что смотреть на площади после фиесты мексикано было ровным счетом не на что: то пройдет какой-то индеец в сомбреро, то ветер хлопнет флагом на флагштоке.

Наконец, Виктор вернулся.

– Здесь, на вокзале, есть туалет и бар, – сказал он. – Я купил твой билет до Чиуауа. – Кажется, он сегодня стал хуже говорить по-русски.

– Поезд примерно через полчаса. Но это необязательно, – загадочно прибавил он.

– Что значит – необязательно? – не без вызова спросила Наташа.

– В Мексике поезда редко ходят по расписанию. Ты не потеряла карту?

Помни, в Чиуауа тебе надо пересесть на местный автобус… В поезде тоже комфорта немного. Как говорят у вас в Европе – плацкарт.

– Нет, карту я не потеряла, – сказала Наташа, которой стало страшно.

Ведь индейцы тараумара не говорят по-английски. Она жалобно посмотрела на Виктора, которого только что намеревалась убить. У меня осталось времени выпить последний глоток текилы, вспомнила она

– надо было надеяться – не к месту.

– Я дальше ехать не могу, – мягко сказал Виктор, наверное, поймав ее жалобный взгляд. – Как бы это сказать: у меня на севере нет друзей.

И много врагов…

Ага, значит, он шпионил и на наших, сообразила Наташа, и за это

ЦРУ его не любит. Но это, конечно, она – вместе с дочками и мужем – насмотрелась разных шпионских видео. Ей действительно захотелось в туалет.

– Я пойду, переоденусь в шорты. Жара несусветная, – сказала Наташа.

– Этого я не советовал бы тебе делать, – сказал Виктор серьезно.

Наташа своенравно дернула плечом и удалилась, взяв с собой и сумку, и чемодан.

В туалете ужасающе воняло. Над единственным железным отверстием,

очком, называл это Валерка, сидела на корточках средних лет индианка с задранной чуть не до головы юбкой – край подола она придерживала подбородком. Быть может, у нее был понос. Она посмотрела на Наташу жалобно, будто извиняясь. Ни о каких шортах и речи быть не могло… Когда Наташа снова вышла на площадь, Виктора нигде не было. Как и его автомобиля.

Наташа беспризорно побродила по вокзалу, пока не нашла табло. Нужный поезд действительно в нем значился: Чиуауа. Почти так зовут китайскую лохматую собаку с лиловым зевом, если вставить пару х -

когда-то такая была у одного из Алкиных женихов… Здесь же был и сувенирный киоск. От страха и досады неизвестно на кого Наташа купила в нем красную ленту с узкими тесемочками на концах. И повязала ее на свою русую голову, почувствовала себя увереннее, но еще не вполне мексиканкой. И отправилась на поиски своего перрона.

Это, как выяснилось, тоже было не так сложно: перронов на этом вокзале было только два. Когда она оказалась на нужном, пустой поезд как раз подкатил задом – его с головы подпихивал тучно дымящий паровоз. Поскрипев и подергавшись, поезд остановился.

Наташа вошла в вагон, но номера места в ее билете указано не было.

Она села, как пришлось, в среднем купе, не отделенном, как и в сортире, дверями от коридора. Села к окну, лицом по ходу. Она поставила свой небольшой чемодан на лавку к стенке, чтобы опираться на него локтем, – предосторожность, чтоб не сперли: в ней заговорило крестьянское, от бабушки Стужиной,- а сумку решила держать на коленях. Если появятся симпатичные соседи, подумала она, то на каком языке я с ними смогу заговорить?

Однако никаких соседей до самой отправки так и не появилось, хотя по коридору то и дело ходили какие-то люди, гортанно перекрикиваясь, -

Наташе они напоминали цыган, что шастают по подмосковным электричкам. Но ничего купить ей не предложили. Впрочем, Наташа боялась оборачиваться, хотя, конечно, ей было очень любопытно. Она опасалась встретиться с этими мексиканскими цыганами взглядом, как будто ехала незаконно. Некоторое ощущение своей преступности не оставляло ее, и тот факт, что в сумочке у нее лежало официальное разрешение, никак не успокаивал. Недолгое пребывание в этой стране породило у нее ощущение, что порядки здесь напоминают российские.

Только люди значительно вежливее. И если местные милиционеры – должно быть, они зовутся полицейские – ее спросят в лоб, куда, а главное, зачем она едет, она не найдется, что ответить. К мужу? Но ведь только она одна знает, кто действительно на этом свете – на этом том свете, отметила Наташа, – есть ее настоящий муж.

Поезд дернулся, набрал ход, довольно прытко выбрался из грязных пригородов, больше похожих на деревню, завешанную сохнущим разноцветным тряпьем, – Наташа не уставала дивиться этой мексиканской частной чистоплотности при том, что вокруг, в общественном пространстве, все было так грязно, – и покатил было кукурузным полем. Но тут же застучал по мосту над довольно глубоком оврагом – каньоном, наверное, – унырнул в черный туннель, и над окном включилась настолько тусклая лампочка, что при ней не только читать, но и разглядеть лица попутчика было бы нельзя. Разве что заниматься любовью, ни к селу ни к городу подумала Наташа. И, как всякая женщина, мыслящая в этом отношении много конкретнее, чем всякий мужчина, подумала но с кем же?