Против ветра, мимо облаков
Шрифт:
– Вызывали, Евгений Александрович?
Зайковский уже опомнился и деловито заглядывал в кабинет. Высокий и тощий, весь какой-то нескладный, и до сего дня он Назарову просто не нравился – еще и оттого, возможно, что он испытывал отвращение к таким вот подчеркнуто некрасивым людям. Назаров понимал, что это неправильно, и тем не менее ничего не мог с собой поделать, дурнушки обоих полов вызывали в нем подсознательное отторжение.
А теперь Назаров понимал, что нужно быть очень осторожным – парень неглупый и напрочь лишен любых нравственных ориентиров.
– Сядь. – Назаров бросил перед журналистом страницы со статьей. – Это что такое?
– Это джекпот, Евгений Александрович! Я знал, что вам понравится. – Зайковский подскочил и взмахнул руками. – Я ее чисто случайно увидел, сразу и не узнал. Но у меня профессиональная память. И я проследил, несколько дней следил, у меня и фотографии есть. Это же бомба, понимаете? Номер нарасхват пойдет, мы же…
– Ты или дурак, или меня таким считаешь. – Назаров холодно окинул парня взглядом, и тот словно уменьшился в размерах. – Сядь и слушай.
– Да я что, Евгений Александрович, я же… Да что такое происходит?!
– Происходит то, что ты сейчас отдашь мне все материалы, которые нарыл, – все, и карту памяти, и прочее. И забудешь, что вообще была такая статья. И такая женщина.
– Да почему?!
– А ты не думал, почему ей за убийство дали всего семь лет? – Назаров смотрел на парня в упор, не мигая. – И почему из семи она отсидела всего три года, в колонии с практически санаторным режимом? Или ты не в курсе, кто ее прикрыл тогда – и прикрывает сейчас, и почему? Ты что, смерти моей захотел, и сам смерти ищешь?
– Да я… О господи, неужели это… Это он из-за нее приходил?!
– Молчи и не дыши. – Назаров прищурился. – Кому ты сказал о своей статье?
– Никому. – Зайковский поежился. – Даже корректору не дал, даже секретарша не видела, сразу вам в папку положил после утренней летучки, вы же помните.
Что-то такое Назаров действительно помнил.
– Если ты хоть слово скажешь в ту сторону, спасти тебя я не смогу, – нахмурился Назаров. – Это тебе не загнивающий Запад, тут нельзя все подряд вываливать. Ты и сам едва не подставился, и меня чуть под монастырь не подвел, ты это понимаешь своей башкой?!
– Теперь понимаю… Господи, так вот почему все! Если она все время была ЕГО любовницей…
Назаров мысленно хохочет. Очень удачно зашел в гости господин Ладыжников, вот просто невероятно удачно. Главное, теперь напугать парня так, чтоб ему и в голову не пришло копать дальше.
– Ты ходил к матери?..
– Нет, это я так, только собирался…
– Где материалы?
– Вот. – Парень вытащил из сумки ноутбук. – А фотографии в телефоне.
Вид у него был разочарованный и несчастный, и Назаров его понимал, материал-то и вправду отличный.
– Хорошо, что больше никто этого не видел… Или кто-то видел?
– Нет, Евгений Александрович, честное слово, никто!
Конечно, коллегам он ничего не сказал, потому что боялся, как бы не перехватили сенсацию.
– Если это где-то всплывет, я прикрыть тебя не смогу. – Назаров сам почистил жесткий диск и забрал карту памяти из телефона парня. – Если есть хоть малейшая вероятность, что кто-то это видел и выложил в Сеть… А информация есть только у тебя, то я и укажу на тебя, когда у меня спросят, понимаешь? А если это где-то всплывет, то у меня первого и спросят.
– Я клянусь, что… О господи! Это что же могло быть, он бы меня за это…
– Именно. Иди, и молчок. А в номер пойдет твоя статья о молокозаводе, на вторую полосу. Статья хорошая, кстати.
– Спасибо, Евгений Александрович, спасибо за все!
– То-то, что спасибо. Иди и подумай, как ты мог попасть, если бы я вовремя все это не остановил. – Назаров кивнул, показывая, что аудиенция окончена. – И держи рот на замке, иначе…
– Я знаю, знаю!
– Откуда тебе знать…
– Евгений Александрович, да все знают, что он делает с теми, кто ему дорогу перешел. – Зайковский затравленно оглянулся. – Хозяин в городе, что ж. Он даже в тюрьме не сидел, а говорят, что весь криминал под ним, и все у него схвачено. Меткая кличка – Паук. Он всех в паутине держит, а поглядишь – добропорядочный бизнесмен, в офисе сидит, и… А ведь когда все случилось, они и вместе-то не были, а он прикрыл ее, надо же!
– Много текста.
– Да, согласен. – Парень подхватил сумку и попятился к двери. – Спасибо, Евгений Александрович. Ведь мог вляпаться, и поминай как звали…
Назаров снова перечитал статью. Написано зло, с подковыркой, и выводы читателю делать не надо, все уже сделано. Да, не сейчас, и не в его газете, но рано или поздно, а Вику кто-то узнает, и тогда…
– Нужно с Аленой поговорить.
Он просмотрел статьи, одобрил правки и подписал номер в печать. Дома ждала бабушка, горячий ужин, запах ночной фиалки во дворе, сверчки и теплая летняя ночь.
И Вика. Хотя уж его-то она точно не ждала.
2
Утренняя влажная прохлада, когда за домом бело-розовым кружевом зацветал вьюнок, сменилась полуденной жарой, и граммофончики вьюнка испуганно спрятались, а большие блестящие листья подорожника лениво развалились посреди спорыша, покачивая свечами стеблей.
Сейчас уже не утро, но еще и не полдень, и босые ноги ощущают одновременно прохладу, которая затаилась в траве, и горячие касания солнца, пробивающегося сквозь вишневые ветки. Запах трав и влажной земли такой знакомый, как и звуки, приходящие отовсюду, сливающиеся в одну общую музыку лета.
Вика села в траву, прислушалась. Она любила лето, любила самозабвенно, и обычно, живя в городе, тосковала весь год, вспоминая теплую прозрачность речной воды, запахи травы и многоголосые песни сверчков летними вечерами, пахнущими матиолой и дымком от надворной печи. И пусть в этом доме не имелось привычных удобств, это был единственный дом, который она могла назвать своим и где она всегда была счастлива. И даже теперь, когда она заперта в этом доме на неопределенный срок, лето все равно радовало ее, а мысли о будущем не одолевали: когда лето, о будущем думать не хочется.