Противостояние
Шрифт:
У многих крик в горле застрял от увиденного, лица, что головешки черными
сделались.
Тагир приказал окружить пепелище, часть бойцов послали по лесам за древней,
искать жителей. Надежда, что кто-то жив, еще теплилась.
Сашка первым к деревне рванул. Невозможно было поверить в то, что видели глаза.
— Не могли они людей сжечь! — а сам себе не верил. Знал — могли!
Сашок рядом оглядывался и приметил странное в конце тополиной аллеи, рванул и
как споткнулся: к четырем тополям были прибиты за руки трупы. Мужчины,
обгоревшие — видно. Здесь пожар больше всех бушевал. Дальше мальчишка совсем и…
Сашок отступил, головой закачал: нет, ребята, нет…
И наткнулся на Тагира. Тот стоял и смотрел, как и он на прибитую через ладони
девушку, и как оглох, ослеп. Потерялся. Ребята подходили. Точно так же замирали,
не в силах ни двинуться, ни слова сказать.
Сашка увидел странное сборище возле деревьев и подошел. Протолкался, желая
понять, что там такое… и ворот гимнастерки рванул. Сердце как в тиски сжало,
крик в горле встал.
Тагир плечо ему сжал и шагнул к телу первым. Смотреть на окровавленное лицо не
мог, тронуть боялся и все тянул штырь из ладоней девушки, сжимая зубы. И вдруг
стон. Слабый, еле слышный. Он замер, подхватив Пчелу.
— Жива, — дрогнули губы. Взгляд в серого от горя Дрозда. Того как обухом по
голове дали, подталкивая. В голове помутилось — вцепился в штырь, вытаскивая из
дерева, а тот крепко вбит, держит за руки. На силу вырвали с товарищами. Ленка
на руки ему упала.
Он ее на траву положил, боясь раны потревожить, оглядел. Лицо от крови оттер и
увидел в ране над виском осколок. Пальцы дрожащие на шею положил, пульс проверяя
— бьется.
— Суки… ну, суки, — выдал побелевшими губами. Перемыст осколок из раны
пальцами выдернул, зажал ее, кровь останавливая:
— Бинт давай, — процедил в лицо лейтенанту.
Тагир подал. Голову перевязали, грудь трогать страшно было. Вся левая сторона
ребер в дырках от осколков.
— К Яну надо, — тяжело посмотрел на товарища.
— Ежу ясно, — буркнул тот. Говорить вообще не хотелось, не о чем.
Партизаны сняли остальных с тополей и положили на траву в ряд. Прибежал Петя,
сообщил, что большинство иванцевских в лесу сховались, девка какая-то шалапутная
всех сбаламутила.
Дрозд зажмурился: «шалапутная»? Она их спасла, а ее вон как назвали…
Перетянул ей раны, всех отодвинув и, на руки поднял: не отдаст.
Так и донес сам не останавливаясь, не понимая, есть кто рядом, идет ли с ним, за
ним.
И не чувствовал ничего: ни усталости, ни тяжести. Только во что в душе, что в
сердце, словно пеплом тем завесило. Мрак на душе, а в нем ярость клокочет такая,
что вырвалась бы — небесам тошно стало.
Молча мимо поста прошел, по расположению отряда. Ногой в госпиталь дверь толкнул,
не заметив, как застыла, рот прикрыла от ужаса, Надя.
Положил Лену осторожно на лежак, что операционным столом Яну служил и тяжело
уставился на мужчину. Тот как стоял, так и застыл, взгляд растерянный и
потерянный.
— Откуда? — прошептал, шагнув к телу, ладонь в руку взял — раны на ней
странные.
— К тополю прибили! — бросил Сашка зло, лицо такое, что и понимать не надо —
не в себе мужчина. — Осколочных море.
Осел на табурет, голову опустил — холодно отчего-то стало и тоскливо, так бы и
утопился.
И тут командира заметил. Георгий Иванович стоя у ног Лены и смотрел на нее,
потом медленно перевел взгляд на врача:
— Сделай что-нибудь. Сделай все, чтобы жила.
— Я не Бог, — бросил тот глухо.
— Так стань им!! — закричал Сашка.
Янек помолчал и вдруг заорал в ответ:
— Так убирайтесь оба!! Надя?!! Готовь к операции!!
Командира и Дрозда смыло. Последний вообще не предполагал, что Вспалевский
кричать умеет, да и Георгий Иванович видимо тоже получил потрясение от рыка
всегда спокойного, даже медлительного, интеллигентного доктора.
Командир ушел помогать распределять беженцев из Ивановичей, принимать доклад от
Тагира, а Сашка осел на лавку у избы и приготовился ждать. Взгляд бешенный,
ненормальный. Мужики подходили, желая узнать чего там и как, но натыкались на
его взгляд и молча уходили. Прохор Захарыч же сел рядом, понимая, что творится с
мужчиной, закурил и ему протянул. Санька взял, затянулся и закашлялся до слез.
Но были ли эти слезы от крепости табака, Прохор Захарыч сомневался.
Надя плакала, подавая Янеку инструмент. Врач методично вытаскивал осколки, но
понимал, что все не достать — нужна более серьезная операция, а ни сил у Лены,
ни медикаментов, ни возможности сделать это в полевых условиях — у него нет.