Чтение онлайн

– И, как настоящий ветеран, «Звездочку» носит?

– Именно так. А почему вас интересует этот человек?

– Нам кажется, что он – аферист, Авессалом Евдокимович. Точных данных нет, но предположение грызет сердце.

– Журналисты на домыслы падки…

– Случается. Хотя я профессию журналиста ценю сугубо высоко. А вы поглядите-ка ваш семейный альбом – все фотографии на месте? Или что-нибудь пропало? Вы ведь наверняка с ним фото рассматривали?

Старик принес два альбома. На одном было написано: «семья Нарциссовых», на другом, красной тушью – «братья».

– Это – фронтовой, – пояснил он, кивнув на слово «братья», – иначе ведь и не определишь однополчан, только так…

– Он, кстати, как вам представился, этот моряк?

– Минин, – ответил Нарциссов и начал листать альбом.

– Но он не показывал вам свои документы?

– Не в суде ж мы, не в милиции, упаси господь… Смотрите-ка, действительно, заика пропал.

– Это кто ж?

– Племяш. Сын покойной сестры, Колька.

– А почему заика?

– Заикался сильно, головой тряс, страдал от этого, агрессивным стал – всех подряд дубасил, иначе, считал, девчонки на него внимания не обратят, а как другие юноши – словом – располагать к себе не умел.

– Где он?

– Сгинул на фронте, наш «капитан Немо».

– Почему «капитан Немо»?

– Мечтал стать моряком или летчиком, готовил себя к судьбе сильной личности… Нет, действительно, три фотографии исчезли! Зачем они капитану, в толк не возьму?

– А в каком году ваш племяш пропал без вести?

– С сорок первого писем не было, с осени.

– Он на каком был фронте?

– На Южном. Последняя треуголка из-под Киева пришла, шел на передовую, в первый бой…

– Сохранилась?

– Конечно.

– Тоже в этом альбоме?

– Нет, письма у меня в особых конвертах, я их музею обороны Севастополя завещал.

– И письма рассматривали с капитаном?

– Конечно.

– Ну, значит, не найдете вы там письма от племянника, – раздраженно сказал Костенко. – Вы извините, я отъеду на полчаса и вернусь – надо срочно в редакцию позвонить…

«Магаран, УГРО, Жукову. Срочно ответьте, страдал ли „Милинко“ заиканием. Костенко».

«Костенко, по месту нахождения. „Милинко“ заиканием не страдал, говорил внятно, очень медленно, певуче. Жуков».

«Костенко, по месту нахождения. Топор, предъявленный майором Жуковым, опознан Цыпкиным как принадлежащий „Милинко“. По заключению экспертов, такого рода топорики были на вооружении немецких саперов во время Великой Отечественной войны. Подобный топор хранится в музее Советской Армии как экспонат под номером 291/32. Тадава».

…Костенко прочитал это сообщение, когда готовился выехать с Месропом Сандумяном из адлеровского горотдела на беседу с однокашником Кротова, ныне директором завода Глебом Гавриловичем Юмашевым.

– Ничего не понимаю, – повторил Костенко. – Вся версия летит к чертовой матери. Если человек был заикой, а теперь говорит как Цицерон, что прикажете думать?!

Месроп возразил – как мог почтительно:

– Но ведь их лечат, Владислав Николаевич.

– Да?! Вы хоть одного вылеченного заику видели?! Это «Техника – молодежи» лечит, а не врачи! Это еще только будут лечить, да и то бабушка надвое сказала! Проклятье какое-то, прав генерал – когда поначалу много информации, жди беды, все отрежет, останешься на мели, как Робинзон Крузо, с голой задницей…

– Но топор опознан…

– Ну и что?

– Это улика.

– Какая, к черту, улика?! Если возьмем Кротова, он скажет, что топор продал еще в Магаране на толкучке одноглазому инвалиду – вот и прошу вас искать этого инвалида! Все косвенно. Все косвенно, кроме одного – адлерский Кротов был заикой, а магаранский «Милинко» говорил нормально…

…Юмашев внимательно посмотрел фотографию, положил ее на стол, ответил твердо:

– Да, это Кротов.

– «Немо»? – спросил Костенко.

Юмашев на какое-то мгновение задумался, потом ответил – с каким-то странным, жестким, быстрым смешком:

– Именно так. «Немо Амундсенович Заика»… Скажите на милость, вы его в глаза не видали и такие подробности знаете. А я забыл. Не напомни вы – ни за что бы не вспомнил.

– А почему вы так странно улыбнулись, когда вспомнили? – спросил Костенко.

– Заметили?

– Профессия такая.

– У меня, между прочим, подобна вашей. По цехам идешь – замечай, иначе все разнесут по кирпичикам. Только вы за это наказать можете, а я обязан по-отечески журить прощелыгу, чтобы он посовестился впредь воровать соцсобственность и понял, наконец, что зарплата – это честнее, чем уворованное добро, хоть и меньше в деньгах. Если б мог гнать взашей мерзавцев, спекулирующих званием рабочий, если б мог поощрять реальной, ощутимой премией, если б, наконец, неисправимых прогульщиков и расхитителей мог посадить, как вы…

– Я посадить не могу – к счастью. Посадить может прокуратура, мы под нею ходим.

– Ну и плохо!

– Нет, хорошо! Беспамятство – опасная штука, Глеб Гаврилович.

– Вы на то время не нападайте, не надо… Были перегибы, но время трогать не след, правильное было время…

– Если т о было правильным, значит, нынешнее – н е т?

– Я этого не сказал.

– Что ж вы позицию свою не отстаиваете? Коли замахнулись – рубите. И речь идет опять-таки не о том, чтобы н а п а д а т ь на то время – после драки кулаками не машут, просто надо п о м н и т ь. Я все помню, Глеб Гаврилович, оттого нынешнее время – при всех его издержках – ценю высоко. Оно – доброе, и если сейчас это не все понимают, придет время – поймут. А в том, чтобы алкашей и расхитителей гнать взашей, я с вами согласен, не думайте. Только по закону, а не по вашей воле или чьему доносу. Вот так-то. Ну давайте вернемся к Заике.

– Что он натворил?

– Он – враг.

– Доказательства есть?

– Это хорошо, что вы доказательств потребовали. Раньше-то, в те времена, которые вам по душе, мы себя этим не очень обременяли, – не удержавшись, заметил Костенко. – Прямых улик нет, одни косвенные.

– Он что, изменник Родины? Каратель?

Костенко вдруг расслабился, полез за сигаретой:

– Почему так подумали?

– Потому, что я учился с ним в одном классе пять лет, духовную его структуру знаю достаточно хорошо.