Чтение онлайн

— Яна, деточка, садись, ноги-то, поди, совсем измучила, да и чеботы сыми.

Яна послушно, не говоря ни слова, опустилась рядом с ним на лавку и принялась расшнуровывать ботинки. Жена хозяина, не выпуская ружья из рук, внимательно наблюдала за ее действиями. Когда, наконец, Яна сняла высокие ботинки и пошевелила забинтованными ногами, хозяйка воскликнула:

— Ой, божечки, детухна, што ж с тобой здары-лось? — поставила ружье в угол, будто привычный ухват, всплеснула руками, увидев, как из-под расползающихся бинтов проглядывает распухшая, словно обваренная кипятком кожа.

— Растерла Янка ноги, пока шли, да, видно, заразу какую-то занесла. Беда теперь, лечить нужно, а нечем, — пояснил Казимир.

— Петрысь, живо баню, да и воду на огонь поставь. Принеси мне мою сумку. Шевелись ты, не спи на ходу, — неожиданно решительно и непререкаемо бросила хозяйка.

Ее муж, Петрысь, словно сорвавшись с цепи, засуетился, едва не бегом бросился в другую комнату, поставил перед женой сумку, подбросил дров в уже затухающую печь, принес ведро воды, налил в огромную кастрюлю, водрузил ее на огонь и бросился во двор.

Пока Петрысь выполнял задания жены, она сама опустилась перед Яной на колени и начала с решительной осторожностью разматывать грязные истертые бинты. Делала она это привычно, даже профессионально. Казимир опустился рядом, тихо спросил:

— Вы врач?

— Нет, фельдшер с пятнадцатилетним стажем, вернее, была фельдшером. Давно у нее с ногами?

— Четвертый день, я обрабатывал вот этим, сейчас покажу. — Казимир достал свою аптечку и вынул мазь, которой смазывал растертые места.

— Молодец, правильно делал, — кивнула хозяйка, — но девочке ходить пока нельзя. Сейчас обмоем хорошенько, а потом я в бане ее обработаю. Только ты потом ее на руках принесешь. Кстати, как тебя зовут?

— Казимир, а ее Яна.

— А меня Руся, Руслана. Мужа Петром кличут, Петрысь по-нашему. У нас, полешуков, свои имена. Что ты, Казя, говорил про Тараса?

— Хороший Тарас был человек, одно могу сказать.

— Выходит, уже был? — переспросила Руся, добавляя в горячую воду какой-то остро пахнущий травяной отвар.

— Да, почти неделя как погиб. Мы его рядом с Марией положили. Как он велел.

— Кто же его? Бандюки?

— Да, пятеро их было, да только трое ушло. Могут и здесь объявиться. Озлобились.

— В Веску не сунутся, тут людей много, а по хуторам запросто могут пошалить. Но теперь на хутора идут только самые отчаянные, те, что могут за себя постоять, — поясняла Руся, омывая израненные ноги Яны горячей водой. — Ты, девонька, не шипи, потерпи чуток. После баньки полегче станет.

Стукнула дверь. В горницу вошел Петрысь.

— Руся, баня топится, воды я натаскал, но немного, только с дороги обмыться. Сойдет?

— Сойдет, Петрысь. Тараса больше нет. На неделе схоронил его Казимир.

— Сам помер или?…

— Пулю поймал. В голову. Не мучился. Рядом с женой его похоронили, — вздохнул Казимир.

— А хозяйство кому оставил, тебе? — тут же поинтересовался Петрысь.

— Никому. Не успел. Только и сказал, чтобы рядом с Марией похоронили. Там одних овец больше полусотни, да и припасов не на один год. — Казимир посмотрел на хозяина. — Жаль, если пропадет. Может, мы туда с тобой сбегаем? Овец, я думаю, за пару дней пригоним. А остальное уж сам. Надеюсь, и Янка поправится к тому времени.

— А что же сам не хочешь осесть на хуторе?

— Я здесь по делу был, домой тороплюсь. Да и Янке здесь не место.

— Оно конечно, — кивнул, соглашаясь, Пет-рысь. — Только не пригнать овец за день, дурная скотина. Хотя… есть у меня идея. Если поможешь, управимся и раньше.

Эльза в очередной раз просмотрела уже смонтированный, пусть и начерно, материал. Больше двадцати минут одного только видео плюс текст. Перегонять придется долго. Но качество материала сомнений не вызывало, при правильной подаче резонанс будет соответствующий. Что ж, вот и очередной сногсшибательный сюжет, все же мастерство есть, этого у Эльзы не отнять. Задание выполнено в кратчайшие сроки, как обычно блестяще.

В видео брака практически не было. Разумеется, не все вошло в двадцатиминутный фильм. В частности, Эльза не стала монтировать сцену гибели Твари, хотя сама смотрела короткий отрывок со смешанным чувством восхищения и страха. В тех полутора минутах было столько напряжения, динамики и трагизма, что короткий сюжет мог послужить основой отдельного фильма. Пусть в кадре не было Казимира, здесь, сидя перед монитором, Эльза столь явственно ощутила его присутствие, что ей стало невыносимо больно. Сейчас Казимир где-то далеко, он выводит из Зоны бедную девочку Яну. Та может говорить с ним, видеть его, они спят рядом в одной крохотной палатке. Он протягивает ей руку, когда они вместе продираются через буреломы. Она чувствует его тепло, его широкую сильную мужскую ладонь, слышит его низкий, такой волнующий голос.

Эльза уже, наверное, в десятый раз перемотала на начало последние полторы минуты и заново включила «Play», будто ожидала, что в последних кадрах мелькнет, наконец, такое родное и близкое лицо. «Вот дура, даже ни разу не сфотографировала Казимира, — в сердцах подумала она. — Столько пробыли вместе, и ни разу не подумала о том, что у меня нет ни одного кадра с ним!» Сейчас, когда Казимир был далеко, Эльза особенно остро чувствовала, что потеряла очень дорогого человека, такого, рядом с которым хотелось провести всю жизнь, постоянно ощущать его рядом, любить и наслаждаться его любовью. Что не позволило ей просто поговорить с ним? Объясниться, признаться в своих чувствах? Или чувств тогда еще не было?…

Артем подвернулся как раз вовремя. Он не всколыхнул прежних нежных чувств, но, возможно, позволит вычеркнуть из памяти образ Казимира. Раньше, вспоминая об Артеме, Эльза совершенно иначе представляла себе их встречу. Возможно, девичьи мечты оставили отпечаток в памяти. Артем представлялся ей совершенно иным — тем самым студентом, робким и нежным, а в определенной степени беззащитным. Сегодняшний Артем, пожалуй, не будил прежних переживаний. Он был вполне успешен, богат, но, приобретя солидное положение, словно утратил что-то очень важное, а о тесном знакомстве с отцом Эльзы говорил даже с гордостью. Тот Артем, которого любила девочка Лиза, ненавидел ее отца, но был более близким и понятным.