Прыжок рыси
Шрифт:
Евгений вернулся в холодную, пустую квартиру. Пыль на полках и подоконниках. Грязная скатерть. Бутылки в углу кухни. Гора посуды в раковине. Он с неприязнью подумал о Нонне, мысленно обругал ее за немытые тарелки, за выдохшуюся водку в фужере, за смятую, неубранную постель. От чувства собственной ничтожности тошнило, было безумно жаль потерянной спортивной формы. Ржавый налет на гантелях под шкафом, затянутым паутиной («Все гантели поржавели», — горько усмехнулся, перефразировав Чуковского), красноречивее всего напоминал сейчас о жизненном переломе. Морозило. За окном никак не развиднялось, смурь эта обещала провисеть над городом и душой весь день.
«Неплохо бы кого-нибудь вызвонить, — подумалось. — Хоть кого. Рыба и пиво есть…»
Он сбросил куртку, позвонил Илларионовым.
— Катя, привет.
— Привет.
Молчание сродни дежурному «чего надо?». Голос тусклый и неприветливый, как мартовская Москва. А чего он, собственно, ждал? Приглашения в гости?
— Алексея Иваныча нет?
— Что-нибудь передать?
— Я перезвоню. Пока.
Глупый звонок. На мгновение даже стало стыдно.
Не ответили Нежины. Стала читать нравоучения Леля Каменева. Таньке звонить не стал: сестра превратилась в квочку, родила дочь и проводила жизнь между стиркой пеленок и походами на молочную кухню.
Треть бутылки «Посольской» в холодильнике чуть выправила настроение, и даже ногинская Нонна показалась вдруг не такой уж конченой: не допила ведь, оставила. Убирать квартиру Евгений не стал — тянуло в сон. Откупорил пиво, развернул промасленную «Криминалку» и разорвал скумбрию.
Он жевал, тупо уставившись в газету, некогда любимую, а теперь пригодную разве для того, чтобы заворачивать в нее рыбу. Увидев рекламу «Альтернативы-М», подумал о Каменеве и Нежине, которые трудились в этом агентстве не за деньги, а на живот, и дела им до потерянного, одинокого кореша, похоже, не было вовсе. Черт с ними со всеми!.. С апреля надо будет поднять плату за тренировки, несолидно брать мизер — мастер все-таки. Спортсменами «на шару» не становятся, хочешь — плати, нет — проваливай.
Взгляд споткнулся о короткую заметку, в которой сообщалось об убийстве очередного журналиста с «редкой» фамилией Козлов.
«Выбивают пишущую братию, как ковры по выходным, — цинично подумал Евгений. — На потоке они у киллеров, что ли?»
Полуголые дамы зазывали приобретать охотничьи ружья, как будто они нужны для посещения «Сандунов» или замоскворецких пляжей. Газета раздражала. Он завернул в нее рыбий скелет и выбросил в мусорное ведро. Часы показывали девять. До вечерней тренировки можно было основательно выспаться. Вымыв руки на кухне (в ванную заходить не стал, чтобы ненароком не увидеть себя в зеркале), Евгений разулся и завалился на постель.
В довершение ко всему зарядил дождь. Тявкнула собака за окном, напомнив об оставленном в Париже Шерифе. Ему там было вольготно: Жаклин закармливала пса отборным мясом, выгуливала; Валерия относилась к старому знакомцу как к собственному дитяти. Не думал тогда Евгений, что уедет вот так, ни с чем… э, да что теперь говорить!..
Отель в Граубюндене, храм Воскресения Христова в Медоне, парижский Центр Помпиду, в котором так мечтал побывать покойный Петька Швец, Сен-Тропез проездом — 240 миль в час на «феррари» Мишеля, Банхоффштрассе в Цюрихе, дом Фредерика Мистраля, где Валерия ни с того ни с сего его поцеловала, ресторан «Бор дю Ляк», кафе Палат на улице Жак Кало, Рахманинов на новом «Стейнвее» в аньерском особняке Боннэ…
Тахта. Грязь. Дождь. Шлюхи с тоски. Водка…
Тоска началась в поезде, несмотря на двухместное купе, ящик с заморской снедью, пять бутылок первосортного «шабли» и весьма неглупого попутчика. По сути, переезд не из страны в страну — из одной жизненной полосы в другую. Дорога назад в прямом и переносном смысле. Бесконечные рассказы о провинциальной мафии, бардаке и безнаказанности властей, отсутствии цивилизации…
Как она смотрела на него в окошко уходящего вагона!
Глазами кричала: «Не уезжай!»
Как ему хотелось выскочить на ходу…
Высказанные слова остаются жить, невысказанные умирают вместе с человеком. Евгений продолжал жить ощущением невысказанности. И парня того, попутчика, приволок в дом: страшно было возвращаться одному. Слишком долго готовил он себя к этой поездке, слишком большие надежды возлагал на нее. Было необходимо выговориться. Каменев склонен все превращать в насмешку — это привело бы к ссоре. Да и сейчас ничего смешного в том, что жизнь человека дала трещину, Евгений не видел.
Случайный попутчик Пашка обладал, как оказалось, абсолютным слухом.
«Солнце после ненастья отраднее обычного, и любовь после неприязни светлее», — процитировал, глубокомысленно помолчав. После исповеди Евгения он к своим журналистским проблемам больше не возвращался, видимо, посчитав их пустяковыми по сравнению с его, Евгения, неразделенным чувством.
«Солнце после ненастья…» Взойдет ли? В последние дни Женька перестал заглядывать в почтовый ящик.
Сон под стук дождевых капель сомкнул ресницы.
Любопытнейшее свойство разума: мысль уже пришла, уже поселилась, еще не осознанная, но уже затаившаяся в подсознании, она подспудно направляет ход размышлений, чтобы неожиданно, как в детской игре, дразняще прокричать: «А я здесь!» Нет, не дождь и не весенние раскаты громыхающих по Измайловскому шоссе машин, и уж подавно не алкогольные пары, способные разве что затормозить реакцию на увиденное, пробудили в Евгении эти воспоминания. Едва сознание и подсознание слились во сне воедино, все предстало в ином свете — и вовсе не астральном, а самом что ни есть будничном.
Он вскочил и бросился к мусорному ведру…
«Вчера в Приморске в комнате общежития местного отделения Союза журналистов неизвестными был убит собственный корреспондент газеты «Губернские ведомости» П.С. Козлов. Это тридцать второе по счету убийство работника органов массовой информации за последний год. До сих пор Генеральной прокуратурой РФ, вопреки обещаниям, не названы имена убийц Д. Холодова, В.Листьева…
Дальше Евгений читать не стал, полез в картонный ящик под столом, нашел старую записную книжку и вынул из-под клеенчатой обложки визитную карточку: