Пшада
Шрифт:
Мелко и часто дыша открытым ртом, так меньше воняло, он стоял под мостиком. Наконец раздались шаги. И вдруг часовой остановился посреди мостика. Странно было чувствовать, что он совсем рядом над головой. Долгую минуту часовой стоял прямо над ним.
Что случилось? Неужели он что-то заподозрил? Если так, сейчас сойдет с мостика и глянет вниз. Снова нырять? Да и надолго ли нырнешь? Отчаяние охватило его. Столько перетерпеть и так глупо погибнуть! Что же он сделал не так? Почему часовой остановился?
И вдруг какая-то струйка задумчиво прожурчала с мостика. Он не сразу понял, что произошло, а когда понял, едва удержался от истерического смеха. Немецкий часовой не нашел другого места помочиться. Этого только беглецу не хватало здесь!
Наконец часовой, сделав свое дело, пошел дальше, и, когда он отошел шагов на десять, беглец стал быстро пробираться к победно гремящей реке, ликуя и ужасаясь, что в последний миг что-нибудь сорвется!
Но ничего не сорвалось! Он кинулся в ледяную гремящую свободу реки и, выплыв на середину, отдался течению. На ходу множество раз окуная голову и протирая глаза, пока не убедился, что они чисты.
Он плыл и плыл по течению, стараясь почаще выставлять вперед руки, стараясь не удариться о камни и вовремя оплыть валуны, кое-где торчавшие из воды. Течение несло его и несло, и, хотя тело его очугунело от холода, он хотел как можно дальше отплыть от лагеря,
И только после того, как он два раза сильно ударился о торчавшие из воды камни, и ни руки, ни тело уже почти не подчинялись ему, он решил выплывать на правый берег, боясь, что потом вообще уже не сможет выбраться из воды. По его расчетам, он уже отплыл километра четыре от лагеря.
Выйдя из воды, он заметил далекий огонек и, надеясь, что это крестьянская изба, пошел на него. Он так окоченел, что едва перебирал ногами. Чтобы согреться, заставил себя побежать. Ровная травянистая пойма кончилась, и он стал взбираться на холм, откуда светил огонек. Ему еще полчаса пришлось добираться до огонька.
В самом деле, это была крестьянская изба. Он долго озирался, прислушивался и, наконец решив, что немцев, по крайней мере в избе, нет, постучал в дверь. Тишина. Еще раз осторожно постучал.
Он услышал легкие шаги. Кто-то подошел к дверям.
– Кто там?
– спросила женщина.
– Свой, - сказал он как можно проще, стараясь не клацать зубами, помогите.
– Голодный?
– спросила женщина.
– Да, - сказал он, чувствуя, что это самый правильный ответ.
Долгое мгновение раздумчивой тишины. Наконец завозилась у дверей, распахнула.
– Проходи, - сказала она, пропуская его и выглядывая в темноту.
Убедившись, что больше никого нет, прикрыла дверь. Передняя марлевой занавеской отделялась от комнаты, куда она его ввела. На столе тускло светила керосиновая лампа.
Вдруг ни с того ни с сего мелькнула мысль о таинственной, победной силе света: как далеко светил ему этот маленький лепесток огня! И она, словно мгновенно угадав его мысль о свете, словно желая поддержать его в этой мысли, подтянула фитиль и стало совсем светло. Тут-то она и разглядела его как следует.
– Боже, что с тобой?
– сказала она и осеклась, видимо, догадавшись, откуда он.
Он лихорадочно всматривался в ее глаза и прочел в них не страх перед ним, а сочувственный ужас. Он понял, что ей можно довериться.
– Ты бежал?
– тихо спросила она у него. Лагерь был слишком близко, и она не могла не знать о существовании его.
– Да, - сказал он и, чтобы успокоить ее, добавил: - Но за мной нет погони.
– И ты оттуда приплыл?
– Да.
– Сейчас нагрею воду, и ты вымоешься в горячей воде!
– Спасибо...
Он не мог понять, что она имеет в виду - то ли от него воняет, то ли он замерз в реке и завшивел в лагере. Сказать, как он бежал из лагеря, почему-то сейчас было стыдно.
Быстро и легко мелькая в своем стареньком ситцевом платье, она развела огонь в печке, поставила на него большой казан воды, принесла из чулана лохань, мыло, мочалку. Все это она делала споро, время от времени озираясь на него и взбадривая его всем своим миловидным обликом. Ее легкость, ее подвижная полнота, ее мелькание обдавали его теплом и уютом.
Вдруг она села на стул и, скрестив руки на груди, взглянула на него.
– Одежду твою надо сжечь в огороде, - сказала она.
– Нет, огонь могут увидеть, я ее закопаю.
– А где взять другую?
– спросил он, поняв, что в доме нет, а может, и не было мужчины.
– Я тебе дам одежду мужа, - сказала она, - в начале войны пришло письмо, что он пропал без вести. Как ты думаешь, он жив?
– Вполне возможно, - сказал он, - при таком страшном отступлении трудно учесть, кто где.
– Может, как ты - в лагере?
– вздохнула она.
– А может, и в партизаны ушел, - постарался приободрить ее более достойным предположением.
– Дай Бог, - вздохнула она и задумалась.
– Мойся, - обрывая раздумья и быстро вставая, сказала она, - вот ведро, вот холодная вода, а вот горячая.
– Может, мне на огороде помыться, - сказал он, стесняясь, - дело в том, что я бежал через канализационную канаву.
Ему было стыдно признаться, как он бежал, но еще стыднее было бы, если б она, трогая его одежду, почувствовала бы к нему брезгливость.
– Бедненький, - вздохнула она и, видимо, подумала о своем муже, - там совсем плохо?
– Ад, - сказал он, - трупы грузовики вывозят каждый день... Но может, в других лагерях лучше... Не знаю...
Она полезла в комод, вытащила оттуда трусы, майку, ковбойку, брюки, носки и положила все это на стул рядом с лоханью.